Пенсионный советник

Там, где живут медведи

Театр Вахтангова показал «Евгения Онегина» в постановке Римаса Туминаса

Николай Берман 15.02.2013, 13:32
Театр Вахтангова показал «Евгения Онегина» в постановке Римаса Туминаса Александра Мудрац/ИТАР-ТАСС
Театр Вахтангова показал «Евгения Онегина» в постановке Римаса Туминаса

Театр Вахтангова показал «Евгения Онегина» в постановке Римаса Туминаса — масштабную премьеру, в которой несколько десятков актёров читают и исследуют произведение Пушкина.

Своему нынешнему худруку Римасу Туминасу Театр Вахтангова обязан очень многим. За несколько лет литовский режиссёр сумел привести в порядок коллектив, находившийся, несмотря на отдельные удачные спектакли, в долгой академической спячке. Туминас не делал вообще никаких радикальных преобразований, просто стряхнул с этого театра пыль и счистил патину и таким образом внезапно пробудил к жизни подлинно вахтанговский дух, который, казалось, улетучился из этих стен давно и безвозвратно. Лучшие спектакли театра, вышедшие при Туминасе, даже если они поставлены не им самим, существуют в едином стиле и говорят на одном языке. В каждом из них острая гротескная форма, сложно выстроенная партитура актёрских движений, праздничное настроение даже при трагических сюжетах и смыслах. Словом, верные приметы постановок самого Вахтангова, которые вряд ли когда-либо ещё существовали в этом театре в таком объёме и на таком уровне со времён его смерти.

Но как режиссёр Туминас очень неровен. Он может сделать спектакль, который станет грандиозным событием, соберёт все театральные премии и будет долго обсуждаться и вспоминаться — как, например, вышедший несколько лет назад «Дядя Ваня». А может поставить что-то заведомо проходное и ни на какие серьёзные свершения даже не претендующее вроде довольно посредственной французской пьесы «Ветер шумит в тополях», лежавшей в «портфеле» театра ещё до прихода нового худрука. В прошлом сезоне, к юбилею труппы, Туминас поставил спектакль «Пристань», где занял в главных ролях всех старейшин театра, и большее торжество идеи Вахтангова трудно было себе представить. Выяснилось, что подлинно великий старый театр, который давно и многократно уже успели похоронить, ещё способен ожить во всём своём блеске и в последний раз попрощаться со зрителями — кажется, теперь навсегда. И после «Пристани» от «Онегина», над которым режиссёр работал очень долго и кропотливо, ждали чего-то в этом же роде.

И не факт, что дождались.

У этого «Онегина» очень много достоинств, сколь неоспоримых, столь и редких в современном театре. Туминасу в самом деле удалось найти сценический эквивалент языку Пушкина — лёгкому и ироничному, едкому и в то же время нежному. Спектакль напоминает урок коллективного чтения стихов. Текст романа в стихах мгновенно перелетает от актёра к актёру, из уст в уста, и происходит это так органично и слаженно, что порой кажется, будто читает его один и тот же человек на разные голоса. То, что Онегина и ещё некоторых персонажей играют несколько разных исполнителей, только усиливает это ощущение:

на сцене не сами герои, а именно артисты Театра Вахтангова, произносящие текст.

За исключением отдельных моментов, актёры счастливо избегают и декламаторского пафоса, и обытовления поэзии. Пушкин звучит радостно, вдохновенно и мелодично — точно так же, как, представляется, он мог бы сам читать свои произведения. Туминас явно проделал огромную работу, сумев спасти актёров от многочисленных штампов и сообщить своему «Онегину» такую естественность и простоту, которая не часто встречается в спектаклях по классической поэзии.

Стилю преподнесения соответствует и пространство. Туминас поместил «Онегина» в максимально строгую и условную среду, что не вполне обычно для его спектаклей, часто разыгрывающихся в сложных декорациях. Здесь пустая сцена, на которую в случае необходимости выносят или вывозят предметы обстановки. По бокам едва заглядывающие на подмостки аскетичные конструкции из стен и колонн в античном духе. А сзади, во весь сценический портал, гигантское зеркало. В нём будет непрерывно отражаться действие, так что спектакль будет идти сразу в двух измерениях. Зеркало слегка наклонено к полу и чуть затянуто дымкой: вглядываясь в него, порой не понимаешь — действительно ли это просто стекло или за ним существует другой мир и ходят иные люди? Иногда оно приходит в движение, и от этого в буквальном смысле кружится голова. Невозможно понять, что происходит:

кажется, что едет в сторону сцена, на самом деле стоящая на месте.

Место действия «Онегина» Туминаса — зазеркалье русской жизни, где все вещи обретают свои тени и начинают вдруг выглядеть непривычно.

В то же время это и балетный класс: вдоль зеркала проложен длинный поручень, вокруг которого снова и снова резвятся девушки-балерины. Танцмейстером у них Людмила Максакова, которая играет ещё и няню. Она то и дело она постукивает по полу изящной палочкой, повелительно объявляя: «La musique!» — по-французски (без перевода — кому ж он нужен в XIX веке?) призывая танцовщиц следовать ритму, а главное, любить публику. Максакова, аристократичная и эксцентричная, с исполненным благородной мощи голосом, с безукоризненными манерами и в то же время взрывным темпераментом, как бы воплощает собой весь спектакль: если попытаться представить его себе в виде живого существа, то, кажется, он был бы похож на эту актрису.

Всё в «Онегине» Туминаса мило, изящно и остроумно. Вот Онегин опустошает один за другим кувшинчики, подносимые ему гостеприимной дворней Лариных. Вот, уже много лет спустя,

Татьяна вместе со своим будущим мужем кормят друг друга вареньем, вылизывая длинные деревянные ложки.

Вот, зачитывая письмо Татьяны, Онегин начинает его переводить его с французского дословно, и получается неуклюжий рубленный текст, далёкий от хрестоматийного, как краткое содержание от оригинала. Но окружающие его барышни с ужасом прерывают это надругательство и

начинают наперебой читать тот вариант письма, к которому мы все привыкли, приговаривая: «Легче! Легче!»

Слова эти вообще могут стать девизом спектакля Туминаса, в них —вся его движущая сила. И одним из апофеозов этой лёгкости становится таинственное явление — иначе не скажешь — Юлии Борисовой. Легенда Вахтанговского театра, самая известная из всех принцесс Турандот, 17 лет не получавшая новых ролей (и вернувшаяся на большую сцену только в прошлогодней «Пристани»), в «Онегине» участвует не больше десяти минут, но остаётся, возможно, главным воспоминанием от спектакля. В отличие от остальных актёров в спектакле у неё и вовсе нет своего персонажа — то есть выходит она от собственного имени. И читает отрывок о сне Татьяны.

Она вроде бы ничего не делает. Просто сначала стоит, потом садится на Татьянину кровать. Произносит пушкинские строфы спокойно и бесстрастно. Но от неё невозможно оторвать взгляд — такая магнетическая сила вдруг обнаруживается в её резковатом, гулком, и всё же красивом голосе, в её иронично-снисходительной доброй улыбке. Особенно она поражает после своей гротескной, громкой и озорной роли в «Пристани» — здесь она оказывается идеально, не по-актёрски простой, напоминает вашу собственную бабушку, которая рассказывает вам сказку на ночь. Но в каждом её едва заметном жесте, повороте головы пушкинская сила величия и благородства.

И всё было бы прекрасно, однако «Онегин» Туминаса настолько чист и безупречен по своей форме, что постепенно за ней начинает улетучиваться содержание.

Показательно, что почти все поклонники спектакля повторяют вслед за режиссёром красивые слова о русской жизни, русской душе и русской женщине, но так и не объясняют, что же конкретно в этой постановке данные понятия обозначают. Ко второму действию спектакль

начинает превращаться в сборище общих мест и потрясающе красивых сцен, в которых, тем не менее, фантазия уводит Туминаса так далеко, что никакой связи с этой историей они уже не имеют.

Татьяна выходит замуж, и вслед за ней с женихом появляется целая процессия девушек в белом с кавалерами в чёрном. Из-под колосников медленно и торжественно опускаются кованые железные качели с узорчатыми сиденьями. Мужчины помогают дамам, они усаживаются на места и под прекрасную музыку воспаряют в небеса, вися где-то среди облаков и беспечно болтая ножками. Потом Татьяна опускается к будущему мужу, а через какое-то время возвращаются на землю и остальные. Этот эпизод действительно завораживает, но не читается — точнее, прочтений этой сцены можно придумать великое множество. Кажется, просто хотели «сделать красиво».

Но эта красота в «Евгении Онегине» вдруг сменяется лубочной красивостью. Туминас прилежно демонстрирует один за другим все стереотипы о России. Убитого Ленского уносят офицеры в шинелях и фуражках. Когда Татьяна с семьёй отправляется в Москву, эти же люди в погонах заколачивают пассажиров в чуть покосившийся тёмный домик-экипаж. По пути им встречается зайчик и начинает прыгать вокруг, его безуспешно пытаются застрелить. А в самом конце спектакля, уже объяснившись второй раз с Онегиным, Татьяна вдруг пускается в долгий и страстный танец с чучелом медведя в человеческий рост. Видимо, Туминас хотел сыронизировать над шаблонным восприятием русских, но итог выглядит так, как будто он его поддерживает: ироническая игра превращается в китч.

И, тем не менее, «Евгения Онегина» Туминаса язык не повернётся назвать неудачей. Это мастеровая и очень честная работа, которой, быть может, просто не хватило легкости режиссерского жеста в применении своих выдумок к классическому сюжету.