Ты потрясись – смех потом подложим

24.04.2019, 08:41

Юлия Меламед о том, почему наши артисты так плохо играют

Известного шекспироведа Алексея Бартошевича попросили прокомментировать историю МХТ. И он, внук Качалова, находившийся за пыльными кулисами больше, чем вы на свежем воздухе, отказался. Нет, я не эксперт в этой области, я готов комментировать только постановки пьес Шекспира. Как-то это несовременно, да...

Меня часто спрашивают, читая мою рецензию на фильм: а ты, говорят, фильм смотрела? Вот так невинно. Не желая обидеть. То есть, еще раз: прочли рецензию на фильм и после нее вопрос: ты фильм, кстати, видела?

Нет, я ничего, я без пафоса – я просто хочу понять, как так сложилось в голове, что рассуждать обо всем, не бросив даже взгляда на предмет, считается нормальным?.. Этому надо посвятить отдельную колонку.

Но пока поздравьте с почином! Я сейчас наконец напишу рецензию, не видя фильма. Вернее, видя – но только первые 10 минут. Почему? Чтобы понять, что море соленое, не надо пить его целиком – вот почему. Потому впервые на арене – рецензия на первые 10 минут фильма.

В конкурсе ММКФ – фильм «Эпидемия. Вонгозеро» Павла Костомарова, очень интересного, и награжденного, и по заслугам, оператора и режиссера, которому продюсеры предложили сразу пять сценариев на выбор, и он выбрал этот. Это был сериал, но специально для фестиваля из пары серий слепили фильм.

ММКФ хорош своим документальным конкурсом и своими объедками с каннского, венецианского и берлинского пира. Так исторически сложилось. А вот основной конкурс слабый. Так исторически не сложилось.

Чем отличается сериал от фильма? Если в двух словах... Актеры играют плохо. Характеры плоские, схематичные. Развития характера нет. Снимают его быстро, плотно, выжимая соки из съемочной группы. Чтобы работать на сериале, как говорил Веничка Ерофеев, «надо быть жидовскою мордою без страха и упрека, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали». Слабаков сюда не возьмут.

Слабаки пусть идут фестивальное кино снимать. Там можно людям голову дурить, дескать создаю атмосферу, отстаньте. Сажаешь героя в лодку, заводишь лодку, и пусть герой рукой по воде водит, крупный план руки в воде, и так первые пять минут фильма. Или сажаешь в машину, едешь, пусть по воздуху рукой рисует, и так первые 10 минут...

На сериале все жестко: снимать надо быстро, понятно, зрителя прилепил к экрану, так чтоб не отлепился, из всех умений два: стрессоустойчивость и умение выстраивать мизансцену.

Помню, советовалась со своим другом, талантливым человеком, который снимает сериалы: как мне заставить 15 семилетних детей заливисто ржать? Да, говорит, ты попроси, пусть они трясутся, а потом на озвучке смех положишь. Свят, свят, бог с тобой – возмутилась я (про себя) и навсегда перестала с кем-то советоваться. В тот раз я попросила детей травить анекдоты на их вкус и уже на втором куплете все смеялись очень искренне.

«Эпидемия. Вонгозеро» тоже был сделан по принципу: «ты потрясись – потом смех подложим».

Как учат снимать кино? В положительном герое ты должен искать «отрицательные черты», а в «отрицательном» – положительные. Протагонист должен в чем-то сближаться с антагонистом. В какой-то момент герой смотрится в свою полную противоположность как в зеркало. Таков главный принцип драматургии – и жизни (где бог с дьяволом в битве сходятся и поле битвы – сердце человека). Так герой получается живой, объемный.

Ну, например, если у героев большая страсть, то пусть внешне они будут не стандартно красивы, а с большими изъянами.

Сериал же построен по принципу масляное масло масляно замаслилось. В сериале каждый герой писан одной единственной краской одним мазком.

Так вот «Эпидемия» начинается с того, что шесть героев встречаются за одним столом. Две семьи. Семья хамов. Тут все ненавидят всех. И семья интеллигенции. Тут все понимают и берегут всех. С семьей хамов все плохо. Но не так плохо, как с семьей интеллигенции.

1. Новый русский, хам, тупица, алкоголик, невежда. 2. Его дочь, наркоманка, которая смущает парня аутиста, и, разумеется, гладит его ногу под столом. 3. Жена богача, бывшая стриптизерша, ненавидит наркоманку.

Теперь интеллигенция.
4. Сын аутист, дружить умеет только с дроном, которого постоянно запускает. 5. Главный герой. Настоящий мужчина. 6. Его красавица жена, психолог. Умна, образована, волосы хорошие, особенно красиво уложены после ее ночных кошмаров.

Почему у нас артисты так плохо играют? Хм... Почему богач — такой тупорылый хам, почему он такой ненастоящий, почему такой опереточный? Рыгает за столом, тыкает незнакомым людям... Ну, вроде полный набор шаблонов, вроде ничего не забыли... У сценариста не было времени? Не было фантазии? Продюсеры приказали брать только медийных актеров? Лучше всего на этот вопрос ответил Мамардашвили, но его слова звучат как приговор.

«Насколько мы театральны! В грузинской или в русской пьесе невозможно изобразить вора по одной простой причине: потому что в самой жизни вор играет вора. Известен тип блатного. Возьмите их мимику. Этого не существует в Европе, в Европе воры — профессионалы, они воруют, а не играют воров. А русский блатной — посмотрите на его мимику. Он играет вора. Это не отрицает того, что он на самом деле вор. Но попробуйте теперь в пьесе изобразить вора, который играет вора. Какие воровские характеры вы можете ввести в спектакль?!» Теперь все понятно.

У нас даже настоящность притворяется. Даже подлинность играет. Видимо, и в самом деле эти новые русские такие: изображают из себя новых русских. Не должен, значит, герой быть сложнее, чем это схематичное чмо. Выходит, у нас проблемы не с актерской игрой. А с самой реальностью.

А теперь возьмем пару интеллигентную. Ой-ой. Вот где проблемы-то. Бандиты как-то еще ничего идут. Бандиты достоверные. Изнасилование, мордобитие, рыгнуть за столом. Водку пьют тоже очень правдоподобно. Матом – тоже искренне. Похоже. А вот интеллигенция эта, вот благородство, вот воспитанность, вот внутреннее достоинство – это как-то послабее, послабее. «Что-то мешает нам поверить в ее латынь», как сказал Жванецкий.

Именно на изображении интеллигенции в нашем кино я всегда ломаюсь, и ухожу из зала не то что с Костомарова, а и с самих Хуциева в «Заставе Ильича», где прекрасные Тарковский и Финн «изображают» из себя интеллигенцию, и с панфиловской «Темы». С существованием в кадре и в жизни интеллигенции у нас еще больше проблем, чем с бандитами... Так мы представляли себе дореволюционную аристократию. В советское время место аристократии заняла интеллигенция. Теперь почему-то так изображают психологов (аристократию эмоционального интеллекта). Только вот те аристократки – из рассказа Зощенко...

Помню, как аристократов играли советские артисты. Не потому что плохие. Нет. Артисты были отличные. Но что именно они играли? Они играли высокомерных недоброжелательных людей (хамов то есть). Отцы наши не понимали, в чем суть благородных кровей и хорошего воспитания.

В фильме «Эпидемия» в сцене совместного обеда очень доброжелательный, но не очень образованный пьянчужка новый русский сыпал анекдотами, никого не обижал, но, видать, рожей не вышел – чем и задел до глубины благородной души интеллигенцию. Интеллигентный человек он такой... Трепетный. Его все в нашем неблагородном мире бесит. Сперва героиня сидела на дружеской пирушке со злой рожей, ни разу не улыбнулась, осуждала, давала понять, кто есть кто, а потом разразилась: что ты мне тыкаешь! Этикет нарушаешь. Сразу видно, психолог. Психологи, они такие, всегда, что не по ним, сразу истерика... Теперь ясно, задача образованного человека – всем делать замечания, в промежутках – сверлить уничижающим взглядом.

В общем-то, «интеллигенция» так себя и ведет обычно. В Европах пообтесались, узнали, чем бокал для белого вина отличается от бокала для красного. Не дай бог перепутать. А я всегда вот путаю, ну и достается мне – от самых-то аристократичных.

Когда-то князь Лев Николаич Мышкин пришел на званый вечер к аристократам, ох и боялся же он. Думал, вот сейчас меня как в фильме «Эпидемия» огреют кочергой высокомерия за то, что я такой несуразный, правил этикета не знаю. А оказалось, наоборот. Оказалось, аристократы просты и доброжелательны. И так себя ведут, как будто Лев Николаевич им друг и брат, как будто он им мил и по-настоящему интересен. Так расчувствовался Лев Николаевич, что от чувств начался у него приступ и разбил он старинную вазу, про которую ему Аглая нарочно сообщила, что это самая торжественная ценность в доме.

Я помню, как в присутствии Бартошевича, который не смел рассуждать об истории МХАТа, в котором провел полжизни, Лев Додин не смел рассуждать о постановках Шекспира, хотя входит в десятку лучших режиссеров мира. Потому что скромность и ответственность за слово – это то, что делает человека человеком. (А не информация о правилах этикета, которую в инете вчера прочли).

Потому я сразу скромно напишу, что рецензия эта – на первые 10 минут фильма. А не на весь фильм. Когда психолог стала возмущаться поведением хозяев дома, я стала отползать из зала, а вслед мне неслась ее проповедь, и чувствовала я, как будто не только новый русский виноват, но и я тоже виновата, тоже с правилами этикета толком не разобралась, тоже всем тыкаю, руки о занавеску норовлю. Но поскольку фильма я не видела, то не знаю, может, ровно с 11-й минуты фильм стал хорош и глубок, и даже наверняка именно так и случилось...