Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Ладан с прокурорским духом

25.07.2012, 22:27

Наталья Геворкян о том, что только истинно верующие люди могут сегодня прекратить позорное судилище над Pussy Riot

Позвонил приятель, вспомнил, что приближается годовщина маминой смерти. Он человек верующий, православный. Поговорили. Он посетовал, что не сможет заехать на кладбище. Я сказала: «Зажги свечку в церкви и помолись за нее». Пауза. И потом: «Что-то не идется мне в церковь в последнее время. Только не задавай вопросов. Не хочу обсуждать. А помолиться помолюсь, конечно. Я, ты знаешь, пару раз за последнее время в католическую заходил… Странно все…»

Легко мне. Я атеистка. Я оцениваю факт: консервируют месяцами в тюрьме без приговора трех молодых женщин за обращение к Богородице в неподобающей форме. Тот, кто это делает, садист. И главный садист — судья, потому что теоретически она независимая и одним росчерком пера может отпустить их прямо из зала Хамовнического суда к детям и родителям. Даже если намерена дальше их судить.

Церковь отделена от государства не менее теоретически. Церковь декларирует невмешательство и как бы отстраненно наблюдает за происходящим. Не возражает против садизма. Понимает или знает, что на садизм в данном случае есть заказ. То есть соучаствует неучастием.

На мой взгляд, церкви в лице ее служителей стоило бы открыто противопоставить этому маразму в суде, то есть творимому государством, то, что, казалось бы, от церкви неотъемлемо: призыв к милосердию, прощению, терпимости, доброте. У служителей церкви, как мне представляется, должен быть безусловный рефлекс: гонимого призреть. Тем паче, что девушки исполнили свой музыкальный номер непосредственно в стенах церкви, то есть крест вам в руки, скажите свое мудрое, высокое, всех примиряющее слово. Не сотрудничайте молчаливо с карательными органами. Не множьте своим молчанием насилия. Не вступайте в позорный сговор с государством. Вспомните, если Бог не лишил вас памяти, насилие, которое церковь испытала на себя. Пересчитайте только свои жертвы, своих братьев и сестер: в 1937 году было арестовано 136 900 православных священнослужителей, из них расстреляно 85 300; в 1938 году арестовано 28 300, расстреляно 21 500; в 1939 году арестовано 1500, расстреляно 900; в 1940 году арестовано 5100, расстреляно 1100; в 1941 году арестовано 4000, расстреляно 1900. Вспомните, что государство не всегда творит правый суд, да и вообще не всегда право.

И вот паства, которая столь же неоднородна, как и общество, частью которого она является. О ней же тоже надо как-то задуматься. Неожиданно и здесь начинают происходить те же процессы, что и за стенами церкви. Там государство старательно делит народ на Уралвагонзавод и тех, кто в «Жан-Жаке». А здесь на волне этой истории с поющими в алтаре невольно сама паства распадается на тех, для кого вера в Бога не отменяет мыслительного процесса, и тех, чья вера слепа. Пропорция тех, кто завтра забил бы, дай им волю, этих трех женщин камнями, и тех, кому не «идется» сегодня в церковь, наверняка в пользу первых. Хорошо ли это?

Разве в эскалации агрессии в человеке высокое предназначение церкви? А не в обратном?

Этот вопрос у меня возникает не в первый раз. Он был и тогда, когда я видела, как экзальтированные дамы с хоругвями и бритоголовые парни с крестами били у меня на глазах геев в Москве. За то что другие. Нормально разбивать носы другим с ликами святых наперевес. И не надо мне сейчас в комментах рассказывать про взаимоотношения церкви и геев. Я уже не первый год живу в стране, где и церквей побольше, и верующих самых разнообразных тоже, и геи живут открыто и устраивают свои демонстрации и парады, и никто их по лицу не лупит.

Боль ли это для священника, если мой приятель перестанет ходить в ту церковь, в которую ходит не одно десятилетие? Возможно, этот мой друг не пойдет в Хамовнический суд и не будет публично защищать женщин, но он просто перестанет ходить в свою церковь. Задумывается ли священник о возможном расколе внутри паствы?

Будет ли он считать потерей, если часть его прихожан перестанут таковыми быть? Увидит ли он в этом свою вину или вину своей церкви в более широком смысле? Почувствует ли он, что для некоторых прихожан запах ладана в церкви сменился прокурорским духом?

В глубине души я уверена, что только истинно верующие люди могут сегодня прекратить это позорное судилище над тремя женщинами. Потому что оно им претит. И мне очень хочется верить, что в Русской православной церкви есть служители, которые не предадут своих прихожан, которые не побоятся открыто призвать к милосердию и прощению, которые смогут убедить ту часть верующих, которая жаждет мщения и наказания, что это не по-христиански.

Все мы проходим через испытания. И церковь сейчас проходит через испытание. Но оно вовсе не в том, за что собирают молиться толпы у ХХС. Оно более глубинное, более сложное и дико важное исторически. Оно о выборе, о самоочищении, о выдергивании себя, наконец, из той парадигмы, которую навязало государство церкви после 1917 года. Эти три женщины за решеткой, как это ни странно звучит, и стали этим испытанием. Убеждена, что именно церковь может и должна вытащить их из темницы. И себя заодно.