Цивилизация
Редко удается предугадать, почему и в какой момент чужие, будто бы не касающиеся вас сюжеты вдруг становятся очень личными. Когда Дэвид Кинг, в 1970-x молодой арт-директор лондонского журнала The Sunday Times, впервые посетил СССР, у него и в мыслях не было посвятить свою жизнь расследованию перипетий советской истории. Приехал по делам, в связи с одним из редакционных проектов, предполагавшим некоторые архивные изыскания. Сам Кинг вспоминает об эмоциональном потрясении, испытанным после того, как в читальном зале архива кино- и фотодокументов по его запросу не нашлось ни одной фотографии Троцкого. Впрочем, англичанин быстро сообразил, что эти снимки где-то наверняка есть, да не про его честь. Потом еще были встречи с бывшими узниками сталинских лагерей – наибольшее впечатление произвела на него беседа с Надеждой Яковлевной Мандельштам.
Словом, в тот период что-то у Кинга щелкнуло, и он с нежданным энтузиазмом принялся собирать фотоматериалы тоталитарной эпохи. Причем не просто собирать, а анализировать на предмет подмен и фальсификаций.
Наиболее эффективным оказался следующий способ: коллекционер выискивал в западных букинистических магазинах или на книжных развалах пропагандистские материалы из СССР, датированные 1920-ми годами (как раз тогда наблюдался расцвет деятельности Коминтерна, сопровождаемый обильными поставками печатной продукции из советской России в Европу). После чего сличал опубликованные там снимки с изданиями 1930-х годов, выпущенными у нас «для внутреннего потребления». Хотя бывали и другие сценарии, так или иначе, при сопоставлении нередко обнаруживались чудеса.
Это теперь, в немалой степени благодаря деятельности Дэвида Кинга, механизм политизированной ретуши представляется понятным и даже объяснимым. А еще лет тридцать назад о нем почти ничего не знали – причем по обе стороны железного занавеса. К западу от него насчет советского тоталитаризма мало кто обольщался, однако сведений о практических подробностях явно недоставало. Функции Министерства правды, описанные Оруэллом в романе «1984», многим казались сатирической гиперболой. А с восточной стороны занавеса – тут и объяснять особенно нечего.
Любознательность по поводу «исчезнувших комиссаров» вполне могла довести здесь до цугундера, не говоря уж о том, что доступ к архивам всегда максимально контролировался.
На Западе фотоальбом Дэвида Кинга «The Commissar Vanishes» в 1990-е произвел едва ли не фурор. Почему у нас эта книга (в русском переводе, изданном в 2005 году, она называлась «Пропавшие комиссары») не стала сенсацией, остается лишь догадываться. Гипотеза про «лень и нелюбопытство» принимается наряду с другими. Спустя семь лет после появления русскоязычного альбома Кинг предпринял еще одну попытку достучаться до нашей исторической памяти – на этот раз посредством выставки. В конце прошлого столетия она гастролировала по многим мировым столицам, но до Москвы никогда не добиралась.
По сути, нынешний ее вариант – это «повторение пройденного», здесь нет новых открытий и разоблачений. Свою главную задачу автор проекта по-прежнему видит в том, чтобы «рассказать историю советской эпохи с помощью отретушированных фотографий». Довольно занятно при этом, что реальная хронология выставки советской эпохой отнюдь не ограничивается. В коллекцию Кинга включено немало кадров, сделанных еще при «проклятом царизме» (упомянем хотя бы групповой портрет 1897 года, где запечатлены участники петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», или достопамятный снимок шахматной партии между Ульяновым-Лениным и Богдановым, состоявшейся у Горького на Капри).
Дореволюционные фотоматериалы подвергались позднейшей обработке с особенным тщанием: ведь речь шла о фундаменте большевистского мифа.
По этой причине из числа молодых питерских марксистов был удален Александр Малченко – «вредитель», расстрелянный в 1930 году. А на упомянутой карточке с острова Капри меньшевик Владимир Базаров превратился во фрагмент классицистической колонны, тогда как Зиновий Пешков, старший брат Якова Свердлова, неудачно себя зарекомендовавший после октябрьского переворота, просто растворился в средиземноморском пейзаже… Что происходило в сталинском «фотошопе» с былыми соузниками товарища Кобы по туруханской ссылке, даже перечислять не хочется.
Впрочем, зачистка «мифа становления» была важна по причинам скорее ритуальным, нежели насущным. А вот визуальная расправа с недавно разоблаченными врагами имела актуальнейшее значение. Сильнее всего мутировали фото с тем самым Львом Давыдовичем Троцким, прототипом оруэлловского Эммануила Голдстейна. Той же участи подверглись и Каменев, и Зиновьев, и маршалы Егоров с Блюхером, и нарком Енукидзе. Кстати, о наркомах: на заседании Совета народных комиссаров в 1918 году они присутствовали в количестве 33-х, что тупо запечатлела фотокамера, а вот в одном из официальных изданий к 100-летию В. И. Ленина этих наркомов на том же снимке рядом с вождем осталось только трое.
Что поделать, безжалостная историческая селекция.%
Разумеется, сразу после казни изымались отовсюду изображения всесильных энкавэдэшников Ежова и Берии (в случае с Лаврентием Павловичем поступили особенно изощренно: из тиража Большой советской энциклопедии изъяли четыре страницы с иллюстрированной биографической статьей, а взамен всем подписчикам разослали вставку того же объема про Берингово море). Если уж с элитой при необходимости не церемонились, то простому народу и вовсе доставалась роль агитпроповского пушечного мяса. Два примера на эту тему из коллекции Кинга – оба связанные с биографией вождя мирового пролетариата. На снимке, где Ильич вместе с Надеждой Константиновной открывает небезызвестную электростанцию в деревне Кашино, заретушированы десятки сельчан (кулаков, подкулачников и просто нескладных персонажей, скорее всего, относящихся к контрреволюционному элементу). Зато на фотографии, где Ленин выступает перед демонстрантами на Дворцовой площади, произведена обратная процедура:
реальная толпа была жиденькой, однако после классово полезной редактуры количество присутствующих увеличилось в разы.
Нельзя не признать, что все эти кинговские расследования-разоблачения смотрятся в виртуальную эру вяловато. Любой рекламный дизайнер за считанные минуты проделает с исходными снимками куда более впечатляющие трансформации. Но если проникнуться и вдуматься, то предложенное нам зрелище, несмотря на порой забавную подачу, выглядит жутким по существу. Конечно, отнюдь не большевики первыми додумались фальсифицировать исторические хроники, и не большевиками эта традиция завершится. Только все равно неприятно осознавать, что именно мы когда-то у себя в «Океании» (это опять из Оруэлла) ставили в этой области мировые рекорды. От того, что нам об этом напоминает представитель западной цивилизации, которая сама не идеальна, комфортнее почему-то не становится.
