Пенсионный советник

Первый после Любимова

В Театре на Таганке показали премьеру «На всякого мудреца довольно простоты» Владимира Мирзоева

Николай Берман 24.09.2012, 11:52
Сцена из спектакля «На всякого мудреца довольно простоты» Владимира Мирзоева РИА «Новости»
Сцена из спектакля «На всякого мудреца довольно простоты» Владимира Мирзоева

Театр на Таганке открыл свой второй сезон без Юрия Любимова премьерой спектакля Владимира Мирзоева «На всякого мудреца довольно простоты». Мирзоев — первый после Любимова московский режиссер, выпустивший спектакль на основной сцене театра.

Прошлый сезон Театра на Таганке прошел очень тихо. Театр показал три новых постановки большой формы — «Венецианские близнецы» Паоло Ланди, «Калека с Инишмаана» Сергея Федотова и «Король умирает» Кшиштофа Занусси, — но ни одна из них не сумела стать настоящим событием. Ланди — режиссер хоть и итальянский, но в мире совсем не известный, пермяк Федотов уже ставил эту же пьесу Макдонаха в своем театре «У моста», Занусси в кино куда сильнее, чем в театре.

В отсутствие Любимова «Таганка» продолжила жить, однако в театральной среде почти никто этого так и не заметил. От встречи ее с Мирзоевым можно было ожидать чего-то гораздо большего.

Мирзоев — режиссер странный и одинокий, в театральном мире стоящий особняком, иначе не скажешь. Он, поставивший свои первые спектакли в легендарных «Творческих мастерских СТД», принадлежит к потерянному поколению русского театра. Режиссеров, начинавших одновременно с ним на исходе 80-х и до сих пор остающихся в профессии, можно пересчитать по пальцам: Сергей Женовач, Евгений Каменькович, Андрей Могучий да Александр Пономарев, давно исчезнувший из театрального мейнстрима.

В 90-е Мирзоев, уехавший в Канаду и довольно быстро вернувшийся, стал главным и чуть ли не единственным московским авангардистом. Когда театральные залы в большинстве своем были полупустыми, на сценах показывали в основном жалкие пародии на психологический театр (и даже буржуазные комедии Рэя Куни были делом будущего), спектакли Мирзоева казались прилетевшими с другой планеты. Они были полны ярких красок, гротеска, дикой актерской энергией, лились со сцены нескончаемым потоком безумных режиссерских выдумок.

К середине нулевых, когда наконец с большим опозданием заявили о себе режиссеры новой генерации, Мирзоев постепенно стал уходить на второй план.

Для внезапно обезглавленной «Таганки» его иронически-эксцентричный язык казался идеальным вариантом, их встреча могла вызвать мощный театральный взрыв.

Но эти надежды, увы, так и не оправдались.

Мирзоев вместе со сценографом Аллой Коженковой попытался поиграть со зданием Театра на Таганке и его прошлым. Пространство спектакля как бы рождается из любимовского зала, из знаменитых серых порталов по краям сцены. От «окна» одного из них спускается лестница такого же цвета, с теми же разводами и как будто из того же самого камня — а по сторонам от них уходят вглубь разросшиеся стены.

Фоном спектакля становится сама «Таганка» — со своим залом, своей историей и своим будущим.

И неслучайно спектакль Мирзоева разыгрывается в обстановке перманентного ремонта (Глумов и Мамаев орудуют пилой, вокруг лежат опилки) — речь тут не только о том, как Глумов выстраивает по кирпичику собственную жизнь, но и о положении опустевшей и требующей переделок квартиры, в которое попал театр. К сожалению, тема эта возникает лишь намеком и почти не развивается.

Вообще «Мудрец» выглядит спектаклем удивительно традиционным.

Странно, но Мирзоев, всегда формирующий сложнейшие и неожиданные концепции, в этот раз идет по накатанной.

Почти каждый герой предстает таким, каким его изображают из века в век. Глумов — в меру умный, в меру беспринципный, острый на язык карьерист. Крутицкий и Городулин — карикатурно тупые «важные господа». Мамаев — самовлюбленный дурак, мнящий себя властелином мира. Здесь нет никаких нестандартных трактовок. Актеры одеты в костюмы, ничем не выделяющиеся — большей частью в тот странный род одежды, который кажется возможным и для эпохи Островского, и для наших дней. Действие зависает меж временами, не выбирая ни одно из них — что приводит не к их единству, а к странной чересполосице. Гадалка-аферистка Манефа и всецело ей преданная вдова Турусина и по повадкам, и по одежке выглядят героинями совсем уж классического толка —

и вдруг в спектакле, откуда ни возьмись, упоминаются Путин с Медведевым («С отличными способностями теперь некуда деться. Такие все места заняты: одно Владимиром Владимировичем, другое Дмитрием Анатольевичем»).

Зал, конечно, радостно аплодирует, да вот только шутка эта спектаклю чужеродна и из него никак не вытекает. Подобные вставки в текст на злобу дня — в традициях «Таганки», но в лучших спектаклях Любимова они были оправданны, здесь же становятся невинной и необязательной шпилькой.

Кажется, Мирзоев намеренно добивался максимальной актерской простоты, но в итоге произнесение текста порой делается таким монотонным и механическим, что эта простота доходит до безликости.

Мирзоев предложил актерам «Таганки», привыкшим к работе с режиссером-деспотом, новый способ существования, к которому они пока не совсем готовы. Без того жесточайшего формального рисунка, на котором строились (пусть и не очень удачно) последние таганские спектакли Любимова, они становятся безоружны.

Физическая энергия уже не подменяет внутреннюю — и делается ясным, насколько им не хватает силы эмоций. Поэтому ярче всех остаются те образы, в которых больше всего мирзоевского гротеска, сдобренного мощной долей эротизма. Ирина Линдт блестяще вживается в роль одержимой нимфоманки, которой Мирзоев делает Мамаеву. Она моет Глумова под душем, нежно его вытирает, затем, ложась на скамейку, обхватывает его ногами так, чтобы не смог сбежать; в исступлении поет пародию на романс от мужского лица, так, что все вокруг готовы провалиться сквозь землю, только бы не пасть жертвами ее любовного пыла. В лучшие моменты в игре Линдт есть жаркая энергетика, которой всегда были наэлектризованы спектакли Мирзоева — и которой «Мудрецу» не хватает.

Помимо героини Линдт, подлинно мирзоевского здесь совсем немного. Городулин появляется с черным кнутиком, который приставляет к себе как хвост, изображая лошадь, а затем надевает ошейником и начинает лаять — в руках Мамаевой аксессуар превращается в плетку. Дочь Турусиной Машенька экстатически лобызает стоящие в ряд манекены и затесавшегося между ними своего жениха Курчаева, под танго Збигнева Прейснера из «Трех цветов: Белого» Кшиштофа Кесьлевского. Но подобный сюр возникает в спектакле изредка, и разрозненные элементы не сплетаются воедино.

В финале на сцену выносят гигантского языческого идола, и последний эпизод играется под звуки барабана, вдруг переходящие в рок-н-ролл.

Герои начинают пританцовывать в кукольной пластике, а затем пускаются в лихой дискотечный пляс, сразу после того, как Глумов выдает свой обличительный монолог прямо в зал. И в этой смеси этники, современности, социального театра и эротизма - весь спектакль Мирзоева. Его все время тянет в разные стороны, но ни собрать их вместе, ни выделить какую-то из них он так и не может.

То, что в спектаклях Мирзоева 10 лет назад воспринималось верхом смелости и задавало сценическую моду, теперь смотрится вторичным и устаревшим. В прошлом году Мирзоев снял невероятно жесткий фильм по «Борису Годунову», действие которого перенесено в путинскую Россию, при этом без всяких изменений в тексте. В театре же Мирзоев, потеряв себя старого, ни к чему новому пока так и не пришел.

В свое последнее любимовское десятилетие «Таганка» неуклонно двигалась к тупику. С уходом Любимова она наконец в него попала, и оттуда затребовала себе нового сильного режиссер, который смог бы ее встряхнуть, оживить и повести за собой. Переговоры о назначении человека с такими амбициями на пост худрука московская культурная власть вела последние несколько недель. Однако, видимо, в последний момент испугались повторения конфликта вокруг театра Гоголя в легендарных стенах. «Не верьте слухам, никаких революционных действий в вашем театре не будет», — успокоил актеров на сборе труппы руководитель департамента культуры Москвы Сергей Капков. И это очень грустно — ведь некоторым театрам революция гораздо нужнее, чем стране.