Цивилизация
Пятисотстраничную страшилку Игорь Лесев построил на архетипических кошмарах отечественного происхождения, на детских фольклорных ужастиках советских времен. На суеверной нумерологии, по которой в складывании и вычитании чисел, явившихся во сне в сопровождении покойника, можно прочитать факт своей близкой смерти. На историях про черных людей, цыган, ведьм, мертвецов, рассказываемых после отбоя в палатах пионерских лагерей эпохи идеологических войн с вражеским мракобесием. Над этими историями, вырастая, цинично шутили: «Красные звездочки, туфельки в ряд, трамвай переехал отряд октябрят...»
Откуда вся эта пионерская мистика известна молодому человеку, выросшему во временами шаговой доступности хичкоковского «Психоза», «Кошмаров на улице Вязов» и кинговского «Сияния» — неизвестно.
Может, чтоб дитятко уснуло, бабушка рассказывала на ночь про разрытые могилки и черного человека, слившегося с темнотой, чтоб придушить младенца в колыбели. А может, и никто ему ничего не рассказывал. На то ведь он и народный архетипический страх, что живет в коллективном бессознательном веками. А кто его там поселил – это вам ни один психоаналитик не скажет.
При этом издатели усиленно намекают читателю: «23» господина Лесева – вовсе не сериальный, бульварный проходняк. Издано как вполне себе литературное произведение. Роман. И читается не без погружения в некое литературное пространство – пустоватое, но предвещающее зарождение жизни. Что само по себе – загадка. Правда, не страшная. Зато разгадывание ее куда интереснее, чем поиск ответа на вопрос, с какой это стати толпа оживших мертвецов преследует молодого помощника депутата украинской рады по фамилии Лесков, а заодно его знакомых и родственников. И почему жизни ему осталось на пару недель до Пасхи. И есть ли у него хоть малейший шанс эту жизнь продлить.
По Набокову, худший вид читателя – тот, что привык отождествлять себя с литературным героем.
Есть в этом определении что-то пренебрежительное и обидное до слез. Тем не менее с романом Лесева именно таким читателем себя и чувствуешь. Тут дело не в читателе, а в книге. Фокус в том, что никаких особо литературных персонажей, с которыми хотелось бы себя отождествить, в романе Лесева нет. И оттого страхи, нагнанные автором, приходится примерять на себя, минуя участников сочинения на страшную тему.
За исключением главного героя, в котором без труда угадывается автор, и которого хоть как-то можно себе представить и почувствовать, все остальные персонажи «23» — что живые, что мертвые — принадлежат скорее миру теней, чем людей. На запоминающиеся детали характеров и лиц автор откровенно скуп.
Образный минимализм его не позволяет даже самой буйной читательской фантазии дорисовать что-нибудь такое… живое.
Встречает герой, например, девушку Алису – робкое существо, до смерти напуганное ведьмой-соседкой Ангелиной. Что-то такое юное в джинсах. Кажется, брюнетка. Беспокоится за жизнь автора-героя. Который с двух слов отчего-то в нее сразу влюбляется. Но кроме героя-повествователя это бестелесное существо никого тронуть не в состоянии. И когда в ее абстрактное тело, предварительно умерщвленное, вселяется столетняя старуха-колдунья, нам это как-то все равно.
Тут обнаруживается парадокс. Персонажи-то у Лесева условно живые. Издевательства над ними трогают мало. А вот процесс примеривания ужасов на себя читателем идет исподволь, бурно и успешно. Роман все больше начинает напоминать кошмарный сон. В котором все — ненастоящее. Кроме страха. Такого базового, физиологического, подкоркового.
Передаваемого из поколения в поколение на генетическом уровне.
Страха, что есть силы, которые, если вцепятся в тебя, уже не отпустят. Умолять их о жалости – бессмысленно. Рассчитывать на снисхождение – абсурдно. Взывать о помощи бесполезно. Они могут сделать с тобой все, что захотят. Потому что ты маленький, слабый. И в своем кошмарном сне, перемешанном с кошмарным сном романа, куда бы ты ни бежал по этим пустынным дворам, по заплеванным лестницам и пыльным чердакам, они настигнут и с тобой расправятся. И этот страх столь силен и спрятан так ненадежно, что раскопать и спустить его на тебя, оказывается, не так уж и сложно.
Секрет сильного действия литературно слабого произведения не нов. Интуитивно или по расчету, скорее всего, очень остро ощущая собственный подкорковый страх, автор обращается непосредственно к читательским фобиям и тревогам. И не без успеха. Возможно, искусства и таланта в этом не больше, чем в жалостливых и слезливых тюремных песнях в жанре шансон. Но ведь как бы беспомощны и жалки ни были потуги блатных поэтов — даже самый взыскательный ценитель высокого стиля, коль будет честен, признает, что хоть раз да попался на их вымученную слезу.
В конце концов, цель хоррора – дать возможность читателю поиграть с собственными страхами в придуманном сюжете . И с этой задачей Игорь Лесев справился вполне.
Игорь Лесев. 23. М.: Издательство Ад Маргинем, 2008.
