Подпишитесь на оповещения
от Газеты.Ru
Дополнительно подписаться
на сообщения раздела СПОРТ
Отклонить
Подписаться
Получать сообщения
раздела Спорт

«Хочу жить лучше, но обеспечить мне это должно государство»

Жив ли сегодня советский человек

П.Голубь, А.Чернов

Из проектов, которые планировали большевики — создание новой экономики, социальной структуры, политической системы и воспитание нового человека — первые три рухнули, а вот проект «советский человек» оказался, судя по всему, удачным. Жив ли сегодня «советский человек»? Мы такие же, какими были 30 лет назад или изменились? Отличаемся ли мы от людей, живущих в других странах? Эти и другие вопросы в рамках цикла «100 лет человеку советскому», организованного фондом Гайдара, обсуждают социолог Алексей Левинсон, историк Алексей Кузнецов и политолог Марк Урнов.

Чем мы отличаемся от других

Марк Урнов, профессор, научный руководитель факультета политологии ВШЭ: Одной из характерных особенностей постсоветского человека является несравненно большее, чем в западных странах, тяготение к социальному неравенству.

У нас людей, которые считают, что социальное неравенство – это хорошо, примерно раза в два с половиной больше, чем в Соединенных Штатах.

Одновременно в три раза больше людей, которые считают, что все должно находиться в руках государства. Объединяем ответы и получаем: я хочу жить лучше, чем ты, но обеспечить мне это должно государство. И кроме того, я не хочу рисковать. Вот такое достаточно характерное сознание, свойственное корпоративным сообществам.

Реклама

И еще одно наблюдение. Все мы по-разному понимаем патриотизм. Но одним из компонентов этого патриотизма является чувство долга по отношению к своей стране. Недавно мы проводили исследование, сопоставляя российских и американских студентов. Так вот россияне тяготеют к модели, которую еще в конце 1940-х описал в своей песне Ошанин: «Дайте трудное дело, дайте дело такое, чтобы сердце горело и не знало покоя».

А американцы тяготеют к модели, о которой говорил Кеннеди: «Не спрашивайте, что вам должна страна, спросите себя, что вы должны сделать для страны». Вот там акцент на «я сам выбираю то, что я должен сделать». А мы все еще просим, чтоб нам чего-нибудь такого хорошего поручили сделать.

Алексей Кузнецов, преподаватель истории, член Вольного исторического общества: Жив ли сегодня советский человек? За последние 3-4 года колоссальный материал в этом плане дала реакция на возврат государственной идеологии на федеральные каналы. Этот возврат очень легко дался аудитории. Как будто какой-то абстинентный синдром существовал. За 20 лет от этой телевизионной иглы люди вроде бы должны были отвыкнуть, но опять с огромной радостью ее встретили.

У советского человека было удивительное раздвоение в голове. Он, с одной стороны, верил средствам массовой информации, а с другой стороны, на подсознательном уровне понимал, что ему врут. Сегодня я как историк, часто с этим сталкиваюсь в отношении к истории. Что бы историк ни написал, по самому безобидному поводу, обязательно найдутся люди, которые скажут: нет, вы всё врете, вот всегда врали историки, и теперь врете. Это не требует доказательств, это априорное утверждение, аксиома.

Но при этом программы Соловьева-Киселева с их бесконечным наклеивание ярлыков уже не первый год пользуются огромным спросом — мы видим следы этого в полемике обычных людей в интернете, на любой дискуссионной площадке. Посмотрите, с какой колоссальной радостью было воспринято возвращение образа врага...

Замечательная фраза мне встретилась буквально на днях где-то на просторах фейсбука. О том, что слоган «Можем повторить» – это вообще-то фраза из репертуара официантов. Вот люди совершенно этого как-то не чувствуют, что она, действительно, из репертуара официантов.

Марк Урнов: Авторитарные общества, как известно, бывают разные. Вот авторитарное советское и постсоветское общество, действительно, сохраняет одну очень характерную черту – мощнейшее тяготение к великодержавности и к пафосу носителя некоторых ценностей, которые должны спасти и облагородить все человечество. Эта великодержавность мощно разлита по всем когортам — и возрастным, и всем другим.

Еще раз сошлюсь на наше студенческое исследование. В прошлом мы, конечно, жили хуже, чем на Западе, говорят наши студенты. Сегодня не так, конечно, погано, как в прошлом, но чуть-чуть похуже. А в будущем мы будем жить на порядок лучше остальных, почему-то уверены они. Причем эта уверенность непонятным образом сочетается со значительно большим беспокойством наших студентов, чем, скажем, американских, перспективой крушения человеческой цивилизации и перспективой мировой термоядерной войны.

Вот как одновременно можно значительно больше бояться крушения цивилизации вообще и верить в то, что у нас все будет лучше, чем у всех остальных — это мне непонятно.

Не говоря уже о том, что в роли этого носителя чего-то лучшего мы очень отличаемся от остальных ощущением, что находимся в кольце врагов, которые хотят нас сожрать. А на вопрос, чем мы лучше остальных, помимо того, что будем в будущем жить замечательно, часто следует ответ: «Мы большие».

«Мы большие» — это такая мощная неотъемлемая характеристика нашего качества. Если ты большой — значит, ты замечательный. И именно на эту характеристику направлены происки врагов.

Они хотят нас развалить, чтобы мы стали маленькими. Они хотят разграбить наши природные ресурсы ну и все в том же духе...

Алексей Левинсон, руководитель отдела социокультурных исследований Левада-центра: Судя по ответам тех, кого опрашивает Левада-центр, у нынешнего человека, как его ни зови — советский, постсоветский или еще какой — вообще отсутствует идея будущего. Ну, то есть, конечно, если спросить, победим ли мы в будущем всех наших врагов, автоматически будет ответ «да». А вот что будет в будущем с нами, кроме победы над врагами, — нет ответа...

Впрочем, это не феномен последних лет. Это началось еще при Ельцине. Только первые два-три года был некий план: войти в семью европейских народов, построить рыночную экономику и демократическое общество, — вот тогда эта перспектива была видна. А сегодня обрублены любые картины будущего даже на год, не говоря уже о десятилетиях.

В современном российском человеке мы не видим никакого мессианства — что, конечно, было в СССР.

Никого осчастливливать мы не собираемся. Во-первых, знаем, что не осчастливим. А во-вторых, нам сегодня нет никакого дела до других народов.

Это серьезное отличие от советского сознания того, что мы несем кому-то что-то важное. Сегодня мы никому ничего не несем и не собираемся нести. У нас есть вот свое пространство, где мы хотим жить так, чтобы никто не вмешивался.

Алексей Кузнецов: Я думаю, сама идея жизни внутри мифа, которая строителями коммунизма активно прививалась, так прижилась, что советскому-постсоветскому человеку не хочется ни в чем, кроме мифа, жить. Я с этим постоянно сталкиваюсь.

Когда в любую историческую дискуссию вступает народ, сразу возникает рефрен: хватит переписывать историю. У историка не может такая фраза возникнуть, потому что переписывать – это нормальное состояние исторической науки, она так делается, собственно говоря. История, которую давно не переписывали, утрачивает свои ценностные качества. А в голове обычного человека существует парадигма: есть некая правильная история, которая где-то хранится, и ее нельзя переписывать. На конкретный вопрос, какую историю нельзя переписывать: учебник под редакцией Пономарева? Карамзинскую записку о старой новой России? Какую? А никакую не надо переписывать! И вот это совершенно потрясающе.

Говорят, книги Мединского «Мифы о России» неплохо раскупаются. Но чтобы человек, давно живущий в этой стране, смог вдруг поверить в то, что русское пьянство – миф, придуманный иностранцами, это какой же разрыв должен быть в голове.

И тем не менее это покупается и читается с удовлетворением. Потому что отвечает другому глубинному мифу: иностранцы всегда на нас клеветали. Помните этот старый анекдот, когда председателю колхоза звонят из райкома: Петрович, там иностранцев везли в колхоз-миллионер, дурак шофер по ошибке к тебе свернул, а у тебя ж там коровник разрушенный и коров почти не осталось…— Совсем не осталось, сдохли коровы... — Какой кошмар, что же они о нас напишут? – Да нехай клевещут.»

Алексей Левинсон: Да, двойственность сознания — очень яркая наша черта. Люди, с одной стороны, конечно, прекрасно знают, что русское пьянство — самая что ни на есть реальность, а с другой — безусловно, соглашаются с тем, что наши враги на нас клевещут. Потому что им не дано право говорить про наши пороки.

Вот суть концепции суверенной демократии: не тебе меня учить.

Чем мы отличаемся от живших в СССР

Алексей Левинсон: Подавляющее большинство советских людей, за исключением очень небольшого слоя, были уверены, что будут жить всю жизнь безвылазно, безвыездно. И это в значительной степени влияло на их решения и оценки. Современный человек вовсе не исключает, что, в случае чего, он может оказаться за пределами страны. Это существенное различие.

Марк Урнов: Советский человек, на мой взгляд, доверял государству (не партии), но не доверял средствам массовой информации. Нынешний человек не доверяет государству, но доверяет средствам массовой информации. Помню, я в середине 80-х годов украл у Гэллапа вопрос, представителей каких профессий вы считаете порядочными людьми. И пустил его на публику. 85% американцев доверяли священникам, и 15% (самый низкий процент) — профсоюзным активистам. У нас 15% (самый высокий процент) доверяли армии и 2% — партии и профсоюзным активистам. На сегодняшний день, на мой взгляд, у нас никто не доверяет никому.

Алексей Левинсон: Гражданское общество, конечно, было большевиками уничтожено абсолютно и решительно. Но вместо него были возведены некие конструкции, которые располагались в социальном пространстве на том же месте. «Родной завод», «родной колхоз», родное еще что-нибудь.

«Родной» — для русского языка серьезное слово.

При заводе были своя медсанчасть, свой клуб, свой детский сад или лагерь. Это с одной стороны. С другой — были всякие организации: профсоюзная, коммунистическая, комсомольская, и так далее. И человек внутри этих рамок существовал.

В 90-х все эти рамки были разрушены. И когда нынешние граждане, жившие в советские времена, сожалеют, что рухнул Советский Союз, они жалеют не о том, что Узбекистан теперь не в составе СССР, они жалеют о том, что дети больше не ездят в «Артек», потому что их не посылает туда профсоюзная или комсомольская организация. У нынешнего человека ближайшие рамки, к которым он может себя отнести, — это Россия. Причем, Россия, которая мыслится пространственно. А пространственно Россия, безусловно, невероятно велика. Она больше, чем можно вообразить.

И в этом смысле, постсоветский человек сегодня – как бы сиротиночка.

Марк Урнов: Проблема не только в том, что убежал родной завод. Как только разрушилось так называемое плановое хозяйство, разрушилась вся система сложившихся неформальных паутинок, связывающих людей разных профессий, которая обеспечивала возможность нормального функционирования человека в условиях дефицита. Вот это провалилось.

Человек, действительно, в этом смысле, остался социально голым. Он начал искать новые системы связей, чтобы как-то себя подкрепить в этот новом мире.

И это, конечно, стало менять его ментальность. Когда стало понятно, что надежды «сейчас коммунистов прогоним, и через четыре года здесь будет город-сад» не оправдались, наступило мощнейшее разочарование в новом либеральном проекте. И это глубинное разочарование в том, что обещанного придется не три года ждать, а очень долго к нему топать, сильно повлияло на все остальное развитие и мировосприятие.

Алексей Левинсон: Сети межчеловеческие – это единственное, что осталось у людей. И вообще-то, этим общество себя и спасло. Но это отдельный разговор. Мне кажется, огромное влияние оказала свобода информации.

Вот по интернету уже несколько лет блуждает картинка, не приведу дословно, но смысл такой: я в Советской стране прожила всего 12 лет, но это были самые счастливые годы моей жизни. Я гуляла по улицам допоздна одна, клала ключ от квартиры под коврик, не боялась маньяков и т.д.

Хотя, конечно, сегодня мы это знаем — психов-маньяков и в СССР хватало. Человек гулял по улицам спокойно, потому что он про них просто не знал. Потому что он гулял по улицам Липецка, а Чикатило был в Шахтах, например. А Михасевич был в Минске, а кто-то еще там был еще где-то. Ему повезло не встретиться с ними. Вот и сейчас огромная часть общества дорого дала бы за то, чтобы не знать всего этого. Нам просто страшно жить.

Окончание разговора — о том, мешает ли » советский человек» развитию страны, когда наши сограждане станут такими же людьми, как остальные или мы всегда будем особенными — читайте в рубрике «дискуссия» через неделю.