Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Накануне праздника

25.04.2008, 17:54

Пасху я помню очень хорошо. С детства, в котором не было Литургий, зато было много куличей. На Пасху мы ехали в гости. Свободные места в метро в этот день занять было практически невозможно, несмотря на то, что мы жили на конечной. И отец придумал хитрость. Мы забегали в поезд, уходящий в тоннель, состав делал загогулину и выходил из тьмы на свет, на новый круг, двери открывались, в них, толкая и затаптывая друг друга вваливалась толпа с тяпками, лопатами и ведрами, а мы – такие аккуратные – уже сидели на лучших местах.

— Куда они все едут? – спрашивала я родителей.

– На кладбище цветы сажать, - отвечали они, пытаясь, насколько возможно, самортизировать неизбежное столкновение ребенка с темой смерти.

— А почему на кладбище надо сажать цветы? И почему именно сегодня? – не унималась я.

Не помню, в каком возрасте, но в итоге я добилась ясности. Я поняла, что люди в Пасху едут на кладбище вспоминать своих мертвых. И еще поняла, что это такой народный праздник, который празднуют назло официальному календарю все эти люди с тяпками и (или) одновременно с куличами.

В плотном соединении общего оживления и радости, имеющей запах ванили и сладкой творожной массы с изюмом, и призрака смерти, пахнущего свежевскопанной, парной землей было что-то сакральное, неясное и щемящее. Настолько, что я стала думать — зачем же мы едем в гости есть яйца и смотреть телевизор, лучше бы и нам ехать вместе со всеми, копать, плакать и вдыхать пар, идущий от нагретой, беременной возрождением (тогда я еще не знала, что это Воскресение) кладбищенской пашни.

Вечером, когда метро наполнялось отчетливо пьяными людьми, едва передвигающими ноги в грязных резиновых сапогах, я чувствовала разочарование – неужели это и все? А в чем же тогда праздник?

Даже ребенку было ясно, что здесь не хватает чего-то главного.

Еще я помню, что накануне вечером на улицу всегда вываливало множество милиционеров. И от их количества в воздухе зависало отчетливое ощущение ожидания. Как будто что-то должно вот-вот произойти. Хорошее, радостное.

Однажды и произошло — папа по блату достал пропуск на Крестный ход в Елоховскую. Если кто забыл, напомним – контрамарки в церковь выдавали ответственным сотрудникам, заслуженным деятелям чего-нибудь или проверенным товарищам, имеющим отношение к органам народовластия. Один такой деятель и отстегнул с барского плеча.

Государство обеспечивало церковь морально устойчивыми зрителями, прочих, как могло, отсекало – чтобы празднолюбопытствующие не превратились ненароком в верующих.

Собирались мы долго и обстоятельно – папа говорил, что там будет конная милиция и много народу, поэтому надо приехать пораньше, мама волновалась, охала, резала бутерброды, чтобы ребенок не остался голодным, заворачивала меня в платки и шарфы, потому что апрель выдался холодным, а я радовалась, что не буду спать всю ночь, совсем как взрослая… И все это было намного интереснее и таинственнее, чем даже Новый год.

Дорогу к храму я помню плохо. Зато помню, что, пройдя через кордоны, мы оказались среди множества милых людей, которые громко смеялись, шутили, пахли духами и коньяком и делали мне козу. Общее ощущение от мероприятия можно было бы описать словом «гламурное», если бы я тогда знала такое слово. Но слова я не знала, потому никак не могла понять, что происходит и когда начнется этот самый Ход.

Через несколько лет я посмотрела фильм «Блондинка за углом» и узнала сцену из своего детства. С духами, коньяками и общим оживляжем. Помните, как работница торговли – Догилева - тащит недотепистого интеллигента-Миронова на Крестный ход? Тот в ужасе и смятении сопротивляется, будучи человеком неверующим, но хорошо воспитанным, а блондинка объясняет: при чем тут вера, это ж просто наши традиции, красиво и благолепно, иконы, колокола и все такое. В итоге, в полном соответствии с духом эпохи, компания закатывается в баню и там устраивает альтернативное мероприятие с танцами в простынях на голое тело. Вот вам и дорогое яичко к Христову дню.

В ту ночь мы с папой постояли немного среди веселых людей и отправились домой, не дождавшись Крестного хода. Уж не знаю, почему он принял такое решение – потому что ребенок замерз или ему тоже стало неуютно стоять там, тесно зажатым, с одной стороны, стенами храма, с другой – кордоном из милицейских коней.

На следующий день мы, как обычно, ехали в гости, с корзинкой яиц и куличом, и в метро, как обычно, пахло землей и перегаром. А потом, уже в мае, когда меня впервые взяли на кладбище, я увидела там пустые бутылки и горстки скорлупы на могилах – то, что осталось от празднования Пасхи.

Теперь понятно, какую важную победу одержала тогда власть. Произошла грандиозная подмена. Праздник, устанавливающий торжество жизни, перелицевался - на выбор - в альтернативное мероприятие по фиксированию того факта, что человек смертен или светскую вечеринку с реквизитом в виде яиц и куличей.

Власть только делала вид, что игнорирует Пасху, и всего лишь охраняет правопорядок. Ничего подобного.

Милиция оцепляла церкви, в деревнях и поселках ставила на стреме местных активистов, зорко вглядывавшихся в лица потенциальных прихожан – не промелькнет ли среди них учитель или доктор, или родственник коммуниста или, не дай Бог, сам коммунист, не уполномоченный партией для посещения Пасхальной литургии. Зато спокойно взирала распитие спиртных напитков на отеческих гробах, делая, впрочем, вид, что это такой массовый внеидеологический субботник по приведению погостов в порядок. Понимающие люди ехали в другие деревни, в соседние города, где их никто не знал и под видом несознательных беспартийных проникали в храмы.

Теперь все изменилось. Два главных телеканала будут ночью объяснять гражданам, в чем суть Пасхального богослужения. Людей, осознающих, зачем они ночью идут в храм и для чего потом везут родственникам и друзьям корзинки яйцами и куличами, уже намного больше, чем постящихся. В свою очередь, количество постящихся (а не сидящих на диете) растет в геометрической прогрессии, хотя и уступает количеству приходящих светить куличи и яйца.

Попасть на Крестный ход теперь может каждый желающий. Общая открытость мероприятия сделала его непривлекательным для граждан, ищущих эксклюзива и гламура. Куда можно всем, туда им уже не надо. Может, исключение составляет только Храм Христа Спасителя, но туда влечет близость и любовь к власти, а это уже другая тема.

Два рожденных советским временем подхода к празднику также живут и здравствуют. Власть легко идет навстречу пожеланиям граждан устроить кладбищенскую тризну в Светлое Христово Воскресение — любезно перекрывает дороги, выделяет автобусы для транспортировки к погостам, не возражает против торговли пластиковыми и бумажными цветами возле метро. Кстати, в этом, отчасти, заключается признание народного характера празднования Пасхи. Как ни крути, а у нас милицейское оцепление до сих пор означает большое национальное торжество.

Культурно-исторический подход к данному дню, распространенный в среде антиклерикально настроенных интеллигентов, молодежи и представителей старшего поколения, обеспечивают театры, музеи и концертные залы. У них к Христову дню припасено много светских мероприятий — хоть тебе концерт духовной музыки, хоть выставка, хоть перформанс.

Супермаркеты и торговые комплексы вообще забиты под завязку и демонстрируют чудеса политкорректности и толерантности – всем покупателям вне зависимости от вероисповедания и национальности свободно предлагается приобрести сдобу (в виде кулича), творожную массу (в виде пасхи) и наклейки для яиц в виде ангелочков.

В общем, наличие множества возможностей обеспечивает интересы каждого гражданина и рождает общий оптимистичный настрой, который становится доминантным.

Интересно было бы узнать в Мосгортрансе, уменьшается ли потребность в автобусах, которые курсируют между конечными станциями метро и городскими погостами? Потому что, если честно, на кладбище лучше ходить до или после Пасхи.

Светлое Воскресение не имеет отношения к смерти, оно имеет отношение к жизни. «Что вы ищете живого между мертвыми?»