Пенсионный советник

«Нам не надо забывать о человеческих существах»

Интервью с Вернером Херцогом

беседовала Ксения Рождественская 05.07.2011, 16:49
Reuters

После мастер-класса в рамках ММКФ режиссер Вернер Херцог рассказал «Парку культуры» о подделке документов, крокодилах-альбиносах, пейзажах в глубине человеческих сердец, молодости интернета и пользе твиттера.

Лучшее, что было на 33-м ММКФ, – ретроспективы великих режиссеров Белы Тарра и Вернера Херцога. Все фильмы Белы Тарра показали в кинотеатре «Пионер» так, как надо показывать настоящее кино – с пленки (например, его семичасовое «Сатанинское танго» — это 140 килограммов пленки). Вернер Херцог сам отобрал фильмы для своей ретроспективы, а кроме того, представил публике поразительный 3D-эксперимент «Пещера забытых снов», документальный фильм о наскальных рисунках в пещере Шове. В документальном конкурсе участвовала работа «Счастливые люди: год в тайге», сделанная совместно Дмитрием Васюковым и Вернером Херцогом.

Четырехчасовой фильм Васюкова Херцог увидел случайно и решил перемонтировать его для западной публики. Так получилось полуторачасовое кино о строгом севере, озвученное строгим голосом Херцога.

На мастер-классе Херцога люди сидели на лестнице, а режиссер в основном рассказывал байки из книги Пола Кронина «Знакомьтесь – Вернер Херцог». Но байки знатные, такие можно слушать и слушать: о том, что в своей киношколе Херцог учит подделывать документы и вскрывать замки отмычкой. О том, что будущий режиссер должен ходить пешком и читать книги (тысячи километров пеших прогулок, а не этих туристических псевдопоходов, и тысячи книг – в список обязательной литературы, по мнению Херцога, входят «Младшая» и «Старшая Эдда», «Георгики» Вергилия, рассказы Хэмингуэя и официальный отчет о расследовании убийства президента Кеннеди, «очень сильное литературное произведение»). О том, что факты не так важны, как поэзия. О том, что реклама – это катастрофа, потому что она прерывает телепоказ фильмов и зрители теряют ощущение связности повествования, так что теперь десятилетние дети не в состоянии рассказать связную историю. О том, как Херцог во время съемок «Фицкарральдо» подделал разрешение на съемки, подписав витиевато составленный документ именем президента Белаунде. Фирменный немецкий акцент Херцога превращает любое высказывание в философское размышление или в последнее предупреждение перед выстрелом.

После мастер-класса «Парк культуры» решил кое-что уточнить.

— Скажите, пожалуйста, а какой последний документ вы подделали?

— Не скажу. Потому что это было не так уж давно. И если публика узнает, полиция узнает тоже. Так что мне придется уклониться, дать вам предельно абстрактный ответ: большая часть моих фильмов просто не существовала бы без криминальной энергии, без подделок.

— Насколько я знаю, вы иногда позволяете себе постановочные эпизоды в документальном кино, оправдывая это тем, что факты не столь важны, как поэзия, экстатическая правда. Есть ли в вашем фильме «Пещера забытых снов» какие-то постановочные, придуманные эпизоды?

— Ну, когда имеешь дело с пещерой с наскальными рисунками из времен палеолита, сделанными 32 тысячи лет назад, необходимо следовать фактам. Я не имею права сказать: о, это дети тут в прошлом году развлекались граффити. Это запрещено. Однако в фильме есть постскриптум, в котором речь идет о радиоактивных мутировавших крокодилах-альбиносах, и внезапно вы оказываетесь в дичайших научно-фантастических фантазиях.

— Ой, да! Скажите, они... они правда настоящие?

— Да. Это. Настоящие. Крокодилы. Но эти крокодилы не так уж важны, важно, как они соотносятся с восприятием, как они видят изображения, как они видят мир. И зрители обожают эту часть, потому что я серьезно отношусь к их врожденной склонности к самым диким фантазиям. Так что внезапно фильм оказывается совершенно безумным.

— Есть ощущение, что вас завораживают пейзажи, природные пространства, а вот городской ландшафт совсем не прельщает. Даже в фильмах, где действие происходит в городах, как в «Носферату» или «Мой сын, мой сын», город выглядит как-то... как временная остановка. Вам кажется, что природа важнее, чем...

— Нам, разумеется, не надо забывать о человеческих существах. Заглянуть в глубину человеческого сердца – вот где пейзажи моих фильмов. Но это правда, что моим фильмам комфортнее на природе, чем в городах.

— То есть природа, по-вашему, лучше передает человеческую душу?

— Я бы не стал так формулировать, просто мне комфортнее вне городов. Из той же серии: мне не по себе, когда я звоню по телефону. Это потому, что я впервые говорил по телефону, когда мне было 17 лет. Мне не по себе в городах, я имею в виду – в больших городах, как Нью-Йорк. Гигантские метрополисы — это для меня диковинные чуждые земли. Я гораздо лучше функционирую в джунглях Амазонки. Но я не испытываю враждебности к большим городам.

— В IMDB – вы знаете IMDB? Такая база данных в интернете, где собирается информация обо всех фильмах, режиссерах...

— Я думаю, что такая вещь должна существовать, но я не...

— Там пишут имя автора, а в скобках – кто они и какой-то их самый успешный фильм. Про вас там написано «Вернер Херцог, писатель, автор сценария «Человека-Гризли». Для вас это важно – как люди вас воспринимают?

— Нет, мне никакого нет дела до того, что обо мне думает интернет. Я хочу кое-что сказать об интернете. Он еще очень молод, заполнен поверхностными фактами, непроверенными фактами, неотобранными фактами. Он полон ошибок. Так что мой совет: никогда не доверяйте интернету. И за всем этим стоит второй вопрос, более серьезный: важно ли для меня это все. Да, аудитория для меня важна. Я действительно хочу, чтобы зрители увидели мое кино. Вот единственное, зачем я делаю кино, — чтобы зрители пришли и увидели, это единственное, что имеет смысл. Я думаю, еще вы пытались спросить, имеет ли для меня значение критика, нравятся ли мои фильмы людям. Ну, плохая рецензия не делает фильм плохим, а хорошая не сделает его хорошим. Так что у них раздельная жизнь. И обычно когда я снимаю кино, я знаю: да, вот этот фильм выдержит проверку временем и найдет своего зрителя. И тогда я удовлетворен.

— Да, но приятно ли вам числиться не режиссером, а «писателем»?

— А мне все равно. Если посмотреть на шестьдесят моих фильмов, в пятидесяти восьми я был автором сценария, то есть писателем.

— Сейчас, в общем-то, каждый может взять телефон или видеокамеру и что-нибудь снять, и выложить в сеть. Как вам кажется, это влияет на язык кино?

— Вероятно. Потому что инструменты стали настолько общедоступны, это поразительно. Будут ли эти фильмы лучше – сомневаюсь. Необходимо быть настоящим поэтом, чтобы сделать глубокое кино. Для целей – ну, скажем, существования в центре цунами, когда у вас в досягаемости есть мобильный телефон, это невероятный инструмент. Так что внезапно у нас появляются сотни документальных свидетельств, съемок невероятных событий, когда у всех есть мобильные телефоны и они все снимают. Такого у нас никогда не было. И дело не только в камере, это еще и присутствие голосов, как в твиттере. Твиттер по своей сути идиотичен, все эти сокращения, но он открывает чудесные, чудесные возможности.

Мой друг, сириец из города Хомс, это к северу от Дамаска, он в Лос-Анджелесе постоянно сидит в твиттере, следит за сообщениями из Хомса. И он видит сообщение: «Что происходит? Я слышу выстрелы, я слышу выстрелы, знает кто-нибудь, в чем дело?» И немедленно пять твитов: «Да, не выходи из дома, на крыше снайпер». Так-то вот. Лучше не придумаешь. На крыше снайпер.

— На каком-то фестивале я случайно с вами столкнулась после показа и поняла, что у меня есть десять секунд, чтобы спросить у вас что-нибудь, но мне ничего не пришло в голову, кроме «я люблю ваши фильмы». Вы помните, когда впервые к вам подошел незнакомый человек и сказал: «Я люблю ваши фильмы»?

— (Пауза.) Нет, не помню. Я думаю, это началось довольно давно, когда фильмов было еще мало. Еще с «Признаков жизни», моего первого полнометражного фильма. Он получил очень хороший отзыв, целую полосу во франкфуртской газете. И кинотеатр пригласил меня на встречу со зрителями. Я сел в поезд, приехал из Мюнхена во Франкфурт, и в аудитории было семь человек, хотя рецензия на фильм была прекрасная. Сердце мое упало. И я до сих пор чувствую вот это ощущение. И кто-то заметил, что я не могу вымолвить ни слова. В комнате было меньше народу, чем сейчас здесь – два, три, четыре, пять... восемь, девять, десять, — а там было семь человек. И кто-то подошел, сделал шаг ко мне и сказал: «Мы пришли сюда, и все мы любим ваш фильм. Мы не знакомы друг с другом, просто мы все любим ваш фильм». И каждый сказал: да, и я, да, да. И после этого у меня был чудесный разговор с этими семью людьми.

— Ну... мы любим ваши фильмы. Спасибо вам.