Цивилизация
В затерянной посреди России деревне беда: сын одной из селянок пропал без вести. Чтобы как-то восполнить утрату, она подбирает юного гастарбайтера, отбившегося от нанятого соседкой-ларечницей отряда. Тем временем ее собственный оказывается живым, но, вернувшись, подолгу молчит, поглядывает на чернявого парнишку и идет в гараж за ножом. Ну и вдобавок мигранта за каким-то лешим ищет усталый бандит, который тоже чаще помалкивает, но в какой-то момент снисходит до того, чтобы объяснить, зачем ему сдался самый немногословный герой картины (тот, кажется, рта не открывает ни разу).
Режиссер-дебютант Андрей Стемпковский уже зачислен в условную новую волну российского кино (Мизгирев, Хлебников, Герман-младший, Попогребский и т. д.). Вернее, в условно «народную» ее часть.
На месте все атрибуты оформляющегося жанра: похожая на вяло тлеющий лимб российская глубинка, социальная проблематика, отстраненная интонация повествования. В деле отрешенности дебютант заходит даже дальше своих коллег. Камера утрированно статичная, среда мрачная, хоть глаз выколи, люди говорят мало, курят много, иногда пьют водку гранеными стаканами.
Простая, бытовая, в сущности, история рассказана в «Обратном движении» не самым простым для восприятия способом. Вместо причинно-следственной связи поступков и событий — кусочки странного быта; в него вроде и вторгаются угрозы извне, но на уровне мелкой моторики он остается невозмутимым.
Никто никуда не бежит, не торопится ничего решать. Иногда сонное царство взрывается бестолковой суетой или хлесткой фразой, но на это только и хватает героев, которые затем степенно вновь погружаются в молчанку.
В таком неспешном кино все зависит от нюансов: внутреннего ритма, атмосферы, верно взятого тона. Либо веришь рассказчику безоговорочно, проваливаешься в его морок и не рыпаешься, либо задаешься вопросом: а это сам автор так видит вещи или заимствует оптику у старших коллег вроде какого-нибудь Брюно Дюмона? На иностранных фестивалях Стемпковскому поверили: он получил призы в Монреале, Анжере, Эшториле. Злоязыкие критики, ругавшие «Счастье мое» Лозницы, могут возразить: мол, чужой глаз фальши не замечает. Но и свои тоже встретили благосклонно: на «Кинотавре» наградили за сценарий, плюс Гильдия киноведов и кинокритиков удостоила специального упоминания.
В этом единодушии профессионалов, кажется, и кроется главная проблема «Обратного движения».
Оно понятно только им. Представить себе показ кино его условным прототипам почти невозможно; вряд ли они узнают в бессловесных актерах себя. Выхваченные из каждодневного месива сцены не создают общей картины, повисают осколками в безвоздушном пространстве; кажется, что между ними нет и не было никакой связывающей жизни. А потому изматывающая многозначительность истории и предсказуемость морали смотрится слегка гротескной. Ну да, война внутри, а похороненным не место среди живых, но причем здесь, простите, гастарбайтеры?
