Без самодовольства и страха

Нужен рациональный выбор отношений, которые Россия и ЕС хотели бы строить дальше

ИТАР-ТАСС
Квазиимперская снисходительность России в отношении ЕС противоречит интересам российских граждан. Для преодоления противоречия необходимо изменить парадигму взаимоотношений. Саммит Россия — ЕС в Ницце может задать правильный тон обсуждения.

В истории отношений между Россией и Европейским союзом, пожалуй, невозможно припомнить год, когда обе встречи на высшем уровне были бы столь же важны, как в нынешнем.

Июньский саммит в Ханты-Мансийске, как тогда казалось, должен был переломить стагнацию предыдущих лет и открыть перспективу действительно продуктивных долгосрочных отношений. Можно сколько угодно иронизировать по поводу пресс-релиза, торжественно провозгласившего «начало новой фазы в процессе углубления стратегического партнерства», но нельзя не признать, что такое видение отражало дух момента, ожидания изменений в российской внешней политике, связанные с приходом нового президента, готовность по-новому смотреть на проблемы и выдавать друг другу некие авансы.

«Новая фаза», впрочем, оказалась довольно короткой и закончилась августовским утром в разбитом Гори. 1 сентября чрезвычайный саммит ЕС — первый с 11 сентября 2001 года, так что чрезвычайность собрания доказывать не приходится, — признал, что отношения с Россией вновь оказались «на перепутье». Члены ЕС постановили переоценить эти отношения, а переговоры о новом базовом соглашении были заморожены, что само по себе стало тревожным индикатором. Поэтому

то, что произойдет 14 ноября в Ницце, может оказаться критически важным для взаимного позиционирования России и ЕС на обозримую перспективу.

С одной стороны, вроде бы есть основания надеяться на восстановление заинтересованного диалога. Россия, как обещала, вывела свои войска из буферных зон на территории Грузии и подтвердила через продление «большого» политического договора отсутствие намерений откалывать от Украины Крым или иным образом подрывать ее государственность. Европа, в свою очередь, пошумев, вернулась к политике «бизнес почти как обычно».

Европейская комиссия 5 ноября опубликовала документ, в котором высказалась в пользу возобновления переговоров с Москвой, а 10 ноября то же самое сделали главы МИД стран ЕС (за исключением одной страны — предположительно, Литвы). И идет выработка европейской линии под дружественным России французским председательством.

С другой стороны, сомнения остаются. То ли потому, что так и не начались Женевские переговоры, на которые должны были собраться Тбилиси, Цхинвали и Сухуми. То ли потому, что имиджевые потери России в европейском общественном мнении были ужасающе велики. То ли потому, что далеко не все в Европе сегодня решают политические тяжеловесы, тем более что после заявлений Дмитрия Медведева о размещении российских ракетных комлексов в Калининграде их позиции объективно ослабли.

Ключевая проблема сегодняшних российско-европейских отношений заключается в том, что они утратили целостность и развиваются одновременно в двух противоречащих друг другу контекстах.

Один контекст квазиимперский. Кульминацией его стала «пятидневная война», но возник он гораздо раньше, когда Москва сочла свой потенциал достаточным для того, чтобы восстанавливать геополитический статус, утраченный в 90-е годы. «Квази-» подчеркивает, что страна с сегодняшней российской долей в мировом ВВП, российскими демографическими показателями и не слишком высокой привлекательностью своей социально-политической модели даже в ближнем зарубежье вряд ли может претендовать на статус подлинной сверхдержавы. Политики и эксперты, сформировавшие этот контекст, с легкостью проигнорировали перечисленные обстоятельства, решив, что за счет нефтедолларов Россия достаточно усилилась.

Постепенно Россия становилась все более самодовольной и усвоила снисходительный взгляд на ЕС как на неэффективного внешнеполитического игрока. Спору нет, Евросоюз не способен говорить одним голосом с Россией, США и многими другими странами и регионами. Но вряд ли этого достаточно, чтобы объяснить, почему российская концепция внешней политики 2000 года определяла отношения с ЕС как имеющие «ключевое значение», а сменивший ее документ 2008 года видит в Евросоюзе всего лишь одного «из основных торгово-экономических и внешнеполитических партнеров». Все-таки ЕС за это время включил в свой состав 12 новых государств и теперь контролирует более чем половину российской внешней торговли, в то время как в 2000 году эта доля составляла примерно треть общего товарооборота.

Квазиимперский контекст не предполагает интеграции России и ЕС. В лучшем случае речь может идти о прагматическом взаимодействии. В худшем — об игре с нулевой суммой и геополитическом соперничестве. В реальной жизни — об их сочетании.

Но наряду с квазиимперским существует и другой контекст, который, наверное, за неимением лучшего термина можно было бы определить как глобалистский. В известном смысле он более объективный и менее умозрительный, поскольку формируется не в головах элиты, российской или европейской — не важно. Глобалистский контекст определяется экономической взаимозависимостью между Россией и ЕС и, в частности, мировым экономическим кризисом, который продемонстрировал, что, во-первых, Россия, Европа и США находятся в одной лодке, а во-вторых, это все-таки российские компании должны западным банкам, а не наоборот.

Он формируется ростом негативного российского сальдо в торговле с Китаем на фоне упорного нежелания последнего платить, в отличие от Европы, рыночную цену за российские энергоносители. Он формируется фактом проживания нескольких миллионов российских граждан, богатых и не очень, в странах Евросоюза и уже десятками миллионов ежегодных поездок россиян в Европу, так что объемы их персонального импорта, видимо, сравнимы с достижениями «челноков» предыдущей эпохи. Он формируется реальными потребностями в европейском образовании, технологиях и инвестициях. Все это вместе, собственно, и представляет содержание стратегического партнерства.

Наверное, эти два контекста нельзя свести воедино в рамках одного юридического документа. И технократический подход вряд ли способен здесь помочь. Необходимо концептуальное переосмысление и рациональный, а не эмоциональный выбор парадигмы, в которой Россия и ЕС хотели бы жить дальше.

Задача не из простых и для России, которая столько лет воспринимала себя совсем не критически, и для ЕС, многих члены которого думают прежде всего о том, как остановить российский силовой драйв. К слову, Чехия, следующий председатель Евросоюза, вряд ли забыла сделанное ей в июле этого года «напоминание» в виде однодневного отключения поставок нефти, после того как она подписала соглашение о размещении на своей территории американского противоракетного радара. Поэтому

в лучшем случае Ницца сможет задать правильный тон дальнейшей дискуссии о российско-европейских отношениях.

С окончательным же политико-правовым решением в целом и с форматом нового договора, в частности, придется подождать.

Правда, при этом очень не хотелось бы, чтобы это решение определила та самая — в долларах за баррель — величина, которая, по ставшему уже классическим замечанию, отделяет энергетическую сверхдержаву от сырьевого придатка.