Цивилизация
Больше всего сэр Роджер Норрингтон похож на английского книжного червя с чувством юмора, кормящегося в районе между Оксфордом, где родился в 1934 году, и Кембриджем, в котором получил высшее образование. Всю свою жизнь он положил на алтарь библиотек и симфонических оркестров, разыскивая в древней рухляди какие-то закорючки, свидетельствующие, что так играли в XVI (XVII, XVIII) веке, а затем пытаясь внушить оркестрантам, что играть по-другому им нельзя. Его любимый образ музыканта-аутентиста (несколько клишированный) — чудак в сандалиях, который пьет йогурт из горлышка, одевается старомодно и производит на окружающих впечатление человека не от мира сего. (Собственные блаженные улыбочки сэра Роджера делают его чем-то похожим на диккеновских братьев Чирибл.)
Тридцать лет беспорочной службы Норрингтон посвятил барокко (XVIII и XVII века), задев даже совсем уж темный XVI-й. Музыка, столь отдаленная, предоставляла неограниченные возможности для ненасытных исследований и изысканий: на каких инструментах играли, в каком составе, как зажимали струны. Благо, что все это действительно очень сильно отличалось от современного положения дел. Свои находки Норрингтон воплощал в первом собственном ансамбле «Шютц-хор», основанном в 1962 году, где барочную музыку играли только «по науке», а затем в знаменитом The London Classical Players, возглавленном им в 1978-м.
Меньше чем через эти тридцать лет Норрингтон убедился, что аутентизм понравился и въелся в умы так прочно, что без него теперь, кажется, нельзя: сегодня в Америке и Западной Европе играть Баха на современных скрипках и гобоях — моветонище дальше некуда. Западные оркестры работают только на подлинных инструментах, соревнуясь, у кого подлиннее, к аутентизму относятся, как к фетишу, отчего тот принимает формы извращенной «аутентичности» или скорее «аутентичностности», как недавно случайно выразился один московский журналист.
Роджер Норрингтон, при всей своей кажущейся дотошности и буквоедстве, под определение аутентичностности не попадает: он хороший музыкант.
Последние десять лет Норрингтон даже решил подзавязать с вышколенными оркестрами, уделяя им только по две-три недели в году, а сам пошел в народ — в самые махрово-кондовые БСО и сиволапые камерные коллективы: ему интересно попробовать, можно ли от современного ансамбля добиться крупицы подлинности.
Сфера его аутентичных интересов тоже переместилась поближе к современности. Он едва ли не первым задумался над тем, можно ли романтиков Мендельсона, Шумана (его коньки), Вагнера, Брамса, Чайковского играть как-нибудь поаутентичнее. И главное, как это сделать, чтобы было и достоверно и хоть чуть-чуть заметно для непосвященного уха. Ведь инструменты, на которых играли в XIX веке, мало чем отличаются от наших и потому совершенно неблагодарны для подобных устремлений. Но Норрингтон пытливым умом все-таки нашел скрытый от всех зазорчик (в его глазах целый зазорище): он рассаживает музыкантов по-особому, особо регулирует состав оркестра и — самое важное — жестоко борется с вибрато струнных.
В исполнительстве XIX века, утверждает он, не было никакого вибрато. Его не было при Шумане, при Мендельсоне, при Брамсе, при Вагнере и прочих. А то, что мы слышим в звучании современных симфонических оркестров — американская голливудская дешевка. Вот так.
Эту идею он мучительно прививал самым различным оркестрам, вплоть до Берлинской и Венской филармоний. И везде, как утверждает, добился полной и оглушительной победы. В Москве ему предстоит поработать над камерным оркестром Musica Viva, которым руководит виолончелист Александр Рудин (на концерте с Норрингтоном он выступит в качестве солиста). Сам Рудин признается, что тоже с детства не любил вибрировать и старается отучить от этой дурной привычки всех своих оркестрантов. Если это правда, то успех совместной операции, свидетелями которой мы можем стать, предопределен.
БЗК, 22 ноября, 19 часов.
