Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

И тут я вспомнил, что Анна Васильевна умерла

18.11.2017, 11:00

Дмитрий Воденников о снах и потерях

Картина «Ночной кошмар», Генри Фюзели, 1791 год Генри Фюзели
Картина «Ночной кошмар», Генри Фюзели, 1791 год

Люди все время что-то теряют во сне. Не молодость (ее ты теряешь в реальной жизни), не стыд (сны бесстыдны), не смысл (уж не во снах его искать). Чаще всего во сне ты теряешь вещи.

Реклама

Вот тебе снится вполне безобидный сон. Что ты входишь в комнаты, полные народа (party, по-ненашему), музыка, свет, ты с кем-то говоришь, останавливаешься у чаши с пуншем (господи, это-то откуда? ты их в реальности-то никогда и не видел, только в сериалах), кладешь телефон рядом с чашей, и еще длинную программку (видимо, сна), отошел на несколько шагов, вернулся — ни программки, ни телефона.

Причем не украли, просто потерял.

Просыпаешься в ужасе: нет, вот он, телефон. Рядом лежит.

Уф.

Люди не только во снах что-то постоянно теряют, но им еще и нравится рассказывать про сны.

Попробуй сказать про сновидение за общим столом, с выпивкой, салатом Цезарь и винегретом, сразу глаза у твоих сотрапезников загорятся: «А вот у меня», «а вот снилось мне». (Посмотрите, сколько вообще песен, где в названии есть это слово. «Любовь, похожая на сон», «Снилось мне», «Сны моей весны», «Мне приснилось небо Лондона», «Ты мой сон», «Полковнику никто не пишет» — нет, последняя не в тему, вернемся к винегрету.)

Одна говорит, нервная, сама похожа на птичку:
— Я все время теряю во сне людей, не в смысле, что они погибают, а что был только что рядом, за руку держал — и вот нет, исчез, где искать — непонятно. Даже сам момент, когда это случилось, отследить невозможно. Поэтому меня в свое время так пробил «Юрьев день» Серебренникова — очень понятный мне затяжной кошмар.

Все помолчали (помнят про непростую ситуацию с Серебренниковым, как-то неудобно про свое, теплое и мелкое), но эгоизм живого существа побеждает.

— А вот я так во сне машину на стоянке постоянно теряю. Потом весь сон катаюсь по Москве — разыскиваю, — говорит вторая.

А я сижу, ковыряю вилкой винегрет и думаю: Хорошо, что нам всем снятся такие безобидные сны. Раньше они были пострашнее.

… Анне Ахматовой, например, снился такой. (Он потом еще вошел в ее уничтоженную пьесу «Пролог»). В нем героиня, как известно, стоит перед судом «товарищей» в одной ночной рубашке. Рубашка пришла из реальности.

Надежда Мандельштам вспоминала: «Это Ахматова, которой приснился до ужаса реальный сон: в широком коридоре пунинской квартиры, где стоял обеденный стол и в самом конце за занавеской — кровать (там случалось ночевать Леве и мне с Мандельштамом), слышны солдатские шаги. Ахматова выскакивает в коридор. Пришли за Гумилевым. Она знает, что Николай Степанович прячется у нее в комнате — последняя дверь по коридору, если идти от парадной двери, то налево, как и другие двери. За занавеской спит Лева. Она бросается за занавеску, выводит Леву и отдает его солдатам: «Вот Гумилев»... Только женщина, которую мучил такой сон, могла написать «Пролог»».

Но бог с ними, с ужасами нашего городка. Сны снятся всем. Не только жертвам. И иногда они солнечные. Как и воспоминания о прежних жизнях. «Старые души» — так, кажется, называют таких людей?

Один исследователь (откроем карты: американский профессор психиатрии Ян Стивенсон) провел целое исследование и издал работу, посвященную более двум с половиной тысяч воспоминаний о прежних жизнях. (Господи, тут одну бы прожить! А еще и прежние.)

Он опрашивал в большинстве своем детей. А дети и рады стараться (или действительно помнили?). Без всякого гипноза рассказывали о своих прежних жизнях. В далеком прошлом. В других странах. В другом обличье. С другими именами.

Так — два брата-близнеца разговаривали между собой на каком-то непонятном птичьем языке. Чирик-чирик. Родители сперва считали, что это просто детский лепет. Это продолжалось до тех пор, пока детям не исполнилось три года и до родителей, наконец, дошло, что здесь что-то не так. Детишек показали лингвистам, и те с удивлением якобы обнаружили, что близнецы разговаривают на древне-арамейском. (Не верю ни слову: ни Стивенсона, ни древне-арамейских лингвистов.)

Югославская девочка (продолжает заливать на своей птичьей ветке Стивенсон) однажды заболела и провела некоторое время без сознания. «Очнувшись, она перестала узнавать окружающих и заговорила опять-таки на чужом языке. Специалисты установили, что это одно из бенгальских наречий. Югославский ребенок начал проситься домой, в Индию. Когда девочку привезли в названный ею город, она узнала свой дом, правда, оказалось, что родители, как и «она сама», давно умерли». (Чушь.)

Вот бы мне так английский выучить.

Заболел ангиной, провалился в сон, очнулся:

To be, or not to be: that is the question:
Whether 'tis nobler in the mind to suffer
The slings and arrows of outrageous fortune,
Or to take arms against a sea of troubles,
And by opposing end them? To die: to sleep;
No more; and by a sleep to say we end
The heart-ache and the thousand natural shocks
That flesh is heir to, 'tis a consummation
Devoutly to be wish'd. To die, to sleep;
To sleep…

Ага, держи карман шире.

И во Фрейда я не верю! Вот хоть режь меня. Или клюй клювом коршуна. Который, как известно, клевал во сне нашего всемирного гения Леонардо да Винчи, символизируя его, Леонардо, гомосексуальное начало. (Чтобы наш да Леонардо да Винчи? Да никогда!)

Это он, он, Фрейд, в одной своей работе по половой психологии «Леонардо да Винчи и его детские воспоминания» спроецировал на Леонардо собственный склад ума. Книга этого австрийского врага науки (на судилище бы его, в одной ночнушке!) так и начинается: описанием знаменитого сна Леонардо об огромной птице, которая слетает с неба и бьет его по лицу хвостом. И все! Репутация да Винчи коту под хвост!

Хорошо этот австрийский дядька устроился! Мне вот, например, все время Лев Толстой снится. И что? Я теперь зеркало революции?

В общем, я никому не верю. Ни снам, ни людям. Сами посудите.

Сегодня я, возвращаясь со своих километров, поднимался на свой этаж, встретил соседку, Анну Васильевну.

Она говорит:
— Димочка! Вы так громко слушаете музыку иногда. Не могли бы потише. А то я лежу в кровати ночами, и мне так тесно в груди. Как будто туда кто меня ломом бьет! Боюсь, что с сердцем нехорошо!
— Конечно, — говорю, — Анна Васильевна! Не вопрос! Буду потише.

Вернулся домой, сварил себе пельменей, посмотрел сериал, и что-то мне как-то нехорошо стало. То ли пельмени несвежие, то ли еще что. Тоска какая-то! И собака, как назло, все как-то себя нервно ведет. Все норовит выскочить из своей полежки и на дверь лает. Я открою — никого. А собака рвется, заходится в лае, как будто там есть кто.

Я даже постоял один раз, послушал. Тишина. А собака не унимается. Как будто все чьи-то шаги слышит. А нет никаких шагов!

Но вот пришла полночь, уложил я собаку, написал в фб, сходил в душ (там еще свет все время мерцал, надо будет управдому сказать!), сижу один, вокруг темнота, только лампа одна настольная светит.

И вдруг слышу: кто-то скребется в дверь. Как будто ногтем по обшивке водит.
— Скрып-скрып, — слышно с той стороны.
— Кто там? — спрашиваю я осевшим голосом.
Затихло.

Через пять минут опять: скрып-скрып.
— Эй! — говорю. — Если не перестанете, я милицию вызову!
Затихло.

Вдруг звонок. По городскому.
Я поднимаю трубку, а там голос знакомый:
— Димочка. Простите меня. Это я – Анна Васильевна! Я совсем одна. А мне с сердцем плохо. Тесно очень в груди. Вы не могли бы скорую вызвать? Или дверь мне открыть?

И тут я вспомнил, что Анна Васильевна давно умерла.