Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

В Большом смерти нет

В Москве с аншлагами прошли гастроли спектаклей режиссера Кэти Митчелл

Генеральная репетиция спектакля «Написано на коже» на сцене Большого театра в Москве, 21... Евгений Биятов/РИА «Новости»
Генеральная репетиция спектакля «Написано на коже» на сцене Большого театра в Москве, 21 апреля 2017 года

Оперный фестиваль в Экс-Ан-Провансе показал на сцене Большого театра две современные музыкальные постановки режиссера-новатора Кэти Митчелл: оперу Джорджа Бенджамина «Написано на коже» и «Траурную ночь», основанную на музыке Баха.

Эти гастроли — событие удивительное. Оперы вообще нечасто гастролируют, это слишком сложное мероприятие, а на сцене Большого современные оперы и вовсе практически не появляются. Тем ценнее возможность увидеть две совсем свежие постановки, сделанные для оперного фестиваля в Экс-Ан-Провансе, — премьера оперы Джорджа Бенджамина «Написано на коже» состоялась в 2012 году, а «Траурной ночи», поставленной по кантатам Баха, — в 2014-м.

«Написано на коже»

Генеральная репетиция спектакля «Написано на коже» на сцене Большого театра в Москве, 21... Евгений Биятов/РИА «Новости»
Генеральная репетиция спектакля «Написано на коже» на сцене Большого театра в Москве, 21 апреля 2017 года

Бенджамин, последний и, как считается, любимый ученик Оливье Мессиана, — композитор очень сдержанный («неспешно возделывает линованные нотные поля», сказано о нем в буклете), и «Написано на коже» идеально подходит для введения в мир современной оперы --

негромкая и внятная, приглушенная, постсериальная, но не такая радикальная, какими бывают оперы в XXI веке.

Реклама

Почти камерная, текучая, отсылающая практически к Дебюсси звуковая обстановка оперы создается расширенным оркестровым инструментарием, в состав которого введены виола да гамба, стеклянная гармоника и большая батарея перкуссий (что не означает, что в опере царит грохот — как замечает сам композитор, партитура написана так, что слушатель едва ли заметит изобилие ударных). Это едва ли шедевр, скорее образец того, как может выглядеть крепкая, аккуратная, в меру талантливая модернистская опера. Она, безусловно, проигрывает в записи, но в сочетании с режиссурой Кэти Митчелл внезапно становится заметным сочинением — таким, в котором оркестровые и сценические находки существуют в неразрывном, почти идеальном союзе.

Митчелл сделала себе имя на мультимедийном театре,

спектаклях, в которых сцена становится еще и съемочной площадкой — все происходящее тут же снимают, монтируют и выдают на экраны бесстрастные работники камеры.

Постановка оперы Бенджамина отчасти использует тот же прием. Сцена разделена на две неравные части — к прямоугольнику старого дома, в котором разыгрывают мрачный сюжет прованской легенды XIII века о жизни трубадура Гиома де Кабестаня, пристроены подсобные помещения, залитые холодным офисным светом, где обитают ангелы-криминалисты.

Легенда рассказывает о зажиточном хозяине, заказавшем юноше-художнику альбом миниатюр, в котором бы отразилась вся его удачливая жизнь. Его жена влюбляется в юношу, и ревнивый муж убивает художника, скармливая неверной жене его сердце.

Опера и решена как следственный эксперимент.

Герои говорят о себе в третьем лице (по версии Митчелл, они давно мертвы) и аккуратно комментируют собственные действия, а ангелы двигают рычаги постановки — подбрасывая вещдоки, помогая героям переодеваться, ведя по канве эксперимента. И даже вырезанное прямо на сцене сердце немедленно отправляется в коробочку с биркой. Конечно, в этом угадывается и структура средневековой миниатюры, с ангелами, обитающими по краям страницы, — у Бенджамина это холодные, любопытные, довольно безжалостные существа. Но ни время, ни пространство в этой опере, в сущности, не определено, и зал вздрагивает от неожиданности, когда юноша из прованской легенды на вопрос: «О чем ты думаешь?» отвечает:

«Я думаю о том, что, когда этот лес и это небо прорежут насквозь восемь полос наливного бетона, мы оба, и все, кто нам дорог, будут тысячу лет как мертвы».

Этими всполохами современности прошито все либретто — драматург Мартин Кримп не просто заставляет нас смотреть на историю трубадура современными глазами, но и его наделяет воспоминаниями о том, чему только суждено случиться. И потому в инкунабуле, над которой он трудится, оказывается ночная бомбардировка Гоморры, а на соседней миниатюре «нагие юноши сами вырыли себе могилу и ждут, когда их расстреляют». И, вероятно, не будет особенным преувеличением сказать, что

«Написано на коже» — это опера о веках насилия, в том числе (если не прежде всего) — насилии мужчины над женщиной, собственника — над своим живым имуществом.

При этом самой душераздирающей сценой становится не сцена убийства и не тяжелые галлюцинации о будущем, а эпизод, в котором художник признается мужу в преступном романе, описав (а не нарисовав) его в книге на потайной странице. А главная героиня, не умеющая читать, мечется по сцене, как слепая куница, повторяя «это слово? а это? где кончается одно слово и начинается другое? где картинки? Что проку женщине от слов? Покажи мне, дай мне увидеть слово «любовь»!».

«Траурная ночь»

Спектакль «Траурная ночь» Patrick Berger/ArtComArt
Спектакль «Траурная ночь»

Вероятно, самая минималистичная из постановок Митчелл. Больше всего она похожа на ожившую инсталляцию видеохудожника Билла Виолы:

четыре человека, два брата и две сестры, сидя за простым столом, оплакивают только что умершего отца, пропевая траурные кантаты Иоганна Себастьяна Баха.

Все построено на приеме slow motion — певцы двигаются так, словно бы перед нами подрагивающая, замершая почти на паузе видеозапись. И этот простой ход оказывается невероятно действенным: полтора часа мы пристально, сосредоточенно вглядываемся в разные стадии горя.

«Эта работа о созерцании смерти», — скажет сама Митчелл.

Само это концентрированное всматривание настолько непохоже на то, чем принято заниматься в оперных залах, что становится почти религиозным переживанием — да что там, именно им и становится. Можно отметить чисто музыкальные удачи постановки, выстроенный баланс оркестра и голосов, точное следование сложной архитектуре кантат, но все-таки главная ее заслуга в том, что Митчелл и молодой французский дирижер, лидер ансамбля Pygmalion Рафаэль Пишон, фактически создали новую светскую мессу из разных, в основном довольно редких арий, речитативов и хоров из кантат Баха. И приблизили ее к современности, связав с универсальным, понятным всем сюжетом, без излишней театрализации и постно-вдохновенных лиц, с которыми обычно исполняют эту музыку. Так, что даже агностик может почувствовать то, что чувствовали когда-то прихожане церкви Святого Фомы.