Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Селфи маслом

«Гиперреализм. Когда реальность становится иллюзией» в Третьяковской галерее

Татьяна Сохарева 16.03.2015, 16:44
__is_photorep_included6601165: 1

Сильнее, чем фотография: в Третьяковской галерее открылась выставка «Гиперреализм. Когда реальность становится иллюзией» — первая масштабная попытка очертить границы направления и структурировать его отечественное наследие.

Направление, в рамках которого картину запросто можно перепутать с крупноформатной фотографией, а скульптуру-манекен — с зазевавшимся в музее туристом, возникло в конце 1960-х. В Америке его называют фотореализмом, в Европе предпочитают приставку «гипер».

С гиперреализмом экспериментировал немецкий классик Герхард Рихтер. Корифеями направления стали англичанин Дэвид Хокни, швейцарец Франц Гертшем и американец Чак Клоуз. Полотна последнего, один в один списанные с невзрачных фотографий, даже показывали в Эрмитаже в застойные 1970-е, когда советский андерграунд только начал вырываться из-под подполья через идеологические дыры.

Героем его портретов был предельно обезличенный одиночка — нелепое, по сути, существо, затерявшееся в постиндустриальной пустыне.

Этот под копирку срисованный незнакомец походил на себя реального так же, как на свою фотографию в паспорте. Он был копией копий, раздутой волею художника до монструозных масштабов. Таким образом, рождалась реальность наоборот — как в зеркале или во сне.

Такая живопись мерилась с фотографией в способности объективно передать каждую морщинку, волосок и прыщ на лице героя. И одновременно боролась с напирающей повседневной скукой и медийной жвачкой, которую за десять лет до этого высмеял поп-арт (поэтому гиперреализм иногда называют пост-поп-артом).

При входе на выставку «Когда реальность становится иллюзией» в Третьяковке гремит Pink Floyd. Этот кураторский жест должен разрешить наконец вопрос, были ли советские «гиперы» порождением советского официоза.

Довольно сложно создавать официальное искусство с такой музыкой в ушах, поясняет Кирилл Светляков, глава отдела новейших течений Третьяковки и куратор выставки.

На выставке показывают советский вариант гиперреализма — больше ста работ в диапазоне от формальных экспериментов Эрика Булатова, разрезавшего пространство картины черной трещиной, до немного подзабытых сегодня Сергея Базилева и группы «Шесть» (Алексей Тегин, Сергей Шерстюк, Сергей Гета, Игорь Копытянский, Николай Филатов) и гиперреалистических мультфильмов Анатолия Петрова.

У советских «гиперов» отношения с фотографией не ограничились дотошной имитацией.

Главный на сегодня отечественный гиперреалист Семен Файбисович писал почти сюрреалистические изображения, отраженные в окне проезжающего мимо вагона.

Или, например, портрет художника Леонида Сокова, представляющий собой рентгеновский снимок или слепок с реальности, увиденной через искажающие очки.

Или Чернобыльская АЭС, которую Сергей Базилев нарисовал на фоне идиллического и идиотического морского пейзажа с радугой.

В Третьяковке гиперреализм презентуют как стиль времен «холодной войны», мода на который три десятка лет назад перекинулась на Москву из Прибалтики.

Правда, вместо того, чтобы пытаться догнать и перегнать фотографию, советские «гиперы» громоздили параллельную реальность, в которой фантазийные технократические пейзажи, которые мог бы рисовать Пиранези, пересекались с бездной обыденности.

Одни видели в советском гиперреализме изуродованное (или, наоборот, обновленное) тело соцреализма — искусство, уж слишком своеобразно воспевающее заводы и пароходы. Другие разглядели в нем нонконформизм — как в случае с классиком московского концептуализма Эдуардом Гороховским, который, помимо всего прочего, представлен на выставке мозаикой из срисованных с фотографий голов «врагов народа». Соц-артисты Виталий Комар и Александр Меламид и вовсе создали пародийную субличность — художника-«деревенщика» Николая Бучумова, который всю жизнь писал один и тот же сельский пейзаж, шлифуя степень достоверности. В результате в оформившееся направление советский «гипер» так и не сложился, оставшись сгустком никому не угодившего искусства.