Цивилизация
На сцену к двум парам стульев выходят две пары молодых актеров. Одна сразу направляется к импровизированной трибуне — кажется, сейчас будет читать доклад. Но нет — нам довольно по-свойски начинают пересказывать историю любви. Жили две пары, дружили между собой и любили друг друга всю жизнь — ну, то есть многие десятки лет. Из выходов к кафедре других актеров выяснится, что, так или иначе, в виде ли однажды заданного глупого вопроса или пронесенного через всю жизнь молчаливого безответного чувства,
нежность внутри этой компании выплескивалась за пределы супружеских гнезд.
Кульминаций в истории будет несколько — это дни смерти персонажей и последних признаний на одре. А иллюзии — это то, с чем честные и, в общем, порядочные люди уйдут в мир иной.
Представляя спектакль, Иван Вырыпаев говорил, что главное действие постановки должно происходить в зале, среди публики. Этой цели служит чисто формальное решение: половину действия, пока нам представляют героев и интригу, зал остается освещенным, и лишь во второй части, когда начинаются перипетии, свет выделяет коробку сцены и образуется «четвертая стена». Но стоит обратить внимание еще раз:
в этом спектакле никто никого не играет:
абсолютно кинематографичную историю полька Каролина Грушка и американец Казимир Лиске, а также Инна Сухорецкая и Александр Алябьев (два выпускника знаменитой гитисовской мастерской Кудряшова) просто рассказывают публике. Правда, без будничности вагонного трепа или без застольного хохмачества, а почти с мистериальной благоговейностью. Именно здесь находится место актерской виртуозности: рассказывая истории,
актеры мягко перепрыгивают с уровня рассказчика на уровень героя и обратно, с пересказа на игру и вновь к истории,
— так что в особенно чувствительные моменты зрителям остается лишь гадать, где актер сыграл, а где просто расчувствовался. Притом что каждый из них держит свое амплуа: Лиске — шутник, Грушка — плакса, Сухорецкая — немного сплетница, Алябьев — меланхолик.
Такие пьесы принято называть европейскими: частная история, четкая до прозрачности структура, отсутствие социального и менталитетного контекста (у всех героев — английские имена, абстрагироваться от географии помогают легкий акцент у польской актрисы и артиста-американца). В данном случае пьеса и писалась по заказу театра из немецкого города Кемница. Любопытно наблюдать эволюцию Вырыпаева, одного из первых (и в значении времени тоже) лиц российской новой драмы. «Кислород», поставленный по его тексту Виктором Рыжаковым и принесший драматургу всемирную славу, формой претендовал на новое евангелие, а содержанием — на манифест поколения. Две последние его постановки по собственным пьесам — «Танец Дели» и нынешние «Иллюзии» — уже изящные формальные эксперименты,
упражнения на тему преломления теории вероятности в призме человеческих чувств.
И только однажды дрогнувший голос шутника-американца и явственно проглоченный им комок в горле говорят о том, что среди этих простых и строгих сюжетных линий нечто подобное случалось и с автором.
