Пенсионный советник

Мир будущего по Лабасу

В Третьяковке открылась выставка «Александр Лабас. На скорости ХХ века»

Велимир Мойст 16.03.2011, 14:46
Пресс-служба Третьяковской галереи

Выставка «Александр Лабас. На скорости ХХ века» в Третьяковской галерее представляет одного из самых значительных художников советской эпохи. Он воспевал технический прогресс и верил в неизбежность «светлого будущего». Впрочем аэропланы, дирижабли, паровозы и катера – все это лишь внешнее содержание творчества автора, который оказался слишком лиричным и романтичным, чтобы вписаться в эстетику соцреализма.

Разницу между революционным творческим порывом и железобетонными канонами сталинского искусства чаще всего иллюстрируют на примере авангарда. Действительно, получается весьма наглядно: вот супрематическая композиция из кругов и прямоугольников – а вот портрет орденоносной доярки, пышущей одновременно здоровьем и коммунистической сознательностью. Однако такое противопоставление не столь уж корректно, если призадуматься. К тому времени, когда стали явственно вырисовываться контуры господствующего советского стиля, то есть к началу 1930-х годов, авангард уже был скорее мертв. В том числе и по естественным причинам.

А вот подлинную альтернативу соцреалистам представляли художники совсем иного толка, например те, что принадлежали к группе ОСТ (Общество станковистов). К середине 1920-х годов они уже миновали искушение авангардом и предлагали собственную живописную и пластическую модель «искусства будущего». Но власть со временем сделала окончательный выбор, и всевозможные искания остовцев и им подобных были признаны «буржуазным формализмом». Некоторые из них сумели сделать нужные выводы и вписаться в элиту Союза художников СССР (вспомнить хотя бы знаменитого Дейнеку), другие же остались на обочине. Могло показаться, что навсегда.

Однако вот Александр Лабас дожил-таки до своего повторного признания.

Он скончался в возрасте 83 лет и успел увидеть, как пробуждается интерес к его творчеству у новых поколений.

За что именно он угодил в опалу в середине 30-х годов, с ходу понять трудно. Просматривая его ретроспективную выставку насквозь, с начала до конца, вы не встретите здесь ничего, что могло бы трактоваться властями как «вредительство». В небе парят аэропланы, снуют по морю корабли, мчатся по рельсам паровозы, везут пассажиров эскалаторы в метро – короче говоря, жизнь не просто «налаживается», а семимильными шагами движется в направлении обещанного коммунизма. И за что, спрашивается, вычеркивали художника из соцреалистического истеблишмента? Спасибо, что не посадили... А дело-то состояло не только и не столько в идеологии. Когда сформировались жесткие критерии советского стиля, к чинам и госзаказам ринулась откровенная серость.

В какие бы рассуждения ни пускались сегодня модные философы и культурологи относительно глубинного родства модернизма и социалистического реализма, имеющий глаза да увидит: соцреалистические полотна преимущественно плохи по живописи.

Для приверженцев этого стиля не было ничего более естественного, чем гнобить даровитых и небанальных коллег вроде Александра Лабаса. Что они без малейшего содрогания и проделали.

Впрочем, совсем уж без влияния идеологии тут тоже не обошлось, но влияния довольно тонкого и опосредованного. Лабас был очевидным романтиком: он исповедовал культ технического прогресса, способного подарить человечеству неведомые прежде радости и свободы. Подобный настрой имелся у многих в послереволюционные годы, а потом ему на смену пришла несколько иная концепция. Техника необходима для нужд обороны и повышения производительности труда — глупые фантазии по этому поводу неуместны. А насчет свобод и радостей все сказано в решениях партийных съездов, остальное – это опасные иллюзии колеблющихся умов... Лабас хотел воспевать новую жизнь, однако ее параметры в живописи и графике этого автора существенно отступали от утвержденных нормативов.

Он был вроде бы своим по вере, но чужим по мироощущению. Не врагом, но и не сообщником. Этого не прощали.

Возвращение Александра Лабаса в историю искусства началось в 60-е годы, а сейчас он считается безоговорочным классиком. Правда нынешняя ретроспектива в ГТГ получилась хотя и немаленькой по объему, но для статуса классика чуть жидковатой, что ли. Задействованы несколько музеев, взяты важные работы из собрания родственницы художника Ольги Бескиной-Лабас – и все-таки до исчерпывающей полноты проект не дотягивает. Скажем, в экспозиции почти отсутствуют произведения второй половины жизни Лабаса. Да, этот период уступает, конечно, по значимости раннему творчеству, но все же в 1960-е – 70-е годы у художника открылось нечто вроде «второго дыхания». Тогдашние опусы тоже небезынтересны для понимания его биографии. А что касается 1920-х – 30-х, то совсем бы не помешало привлечение широкого круга коллекционеров, в чьих закромах имеется немало любопытного материала из лабасовского наследия... Но для публики вполне может хватить и показанного, чтобы уловить главное.

Фигуры вроде Александра Лабаса вряд ли должны рассматриваться в качестве воображаемой альтернативы соцреалистической эстетике: надо признать, что шансов выиграть у них не было.

Однако без них наша история искусства оказалась бы куда более скудной и убогой. Лабас не боролся с системой, он лишь мечтал быть тем художником, каким его создала природа и каким он сам себя осознавал. Увернуться от своего призвания ради карьерных выгод он не смог и не захотел. Вот, собственно, и все либретто этой выставки. Остальное надо увидеть собственными глазами.