И что теперь с этим делать?

Моя парикмахерша, очаровательная 26-летняя Маша, по-моему, специально перенесла мой визит к ней с после выборов на до выборов. “Надо обсудить, – делово начала она, — за кого голосовать-то будем”. “А что, Маша, есть выбор?” – заинтересовалась я. — “В том-то и дело, все вроде говорили, что нет выбора. А он, зараза, есть!  Некоторые мне даже не совсем противны. И что с этим теперь делать?”
       Приблизительно такой же вопрос лет семь назад задавала мне моя американская подруга, когда я настояла на том, чтобы она купила себе новую кровать. “Ну что же, кровать так кровать. Поехали,” – каким-то без повода невеселым голосом сказала она. Через три часа я проклинала себя, подругу, Америку и эту чертову хваленую свободу выбора. Кроватей было более 600 разновидностей – с такими набалдашниками  и с другими, в стиле ампир и в стиле модерн, с такими пружинами и с этакими, всех размеров и цветов. Выбор  затруднялся неограниченностью. Выбрать матрас, подушки, постельное белье и покрывало представлялось практически невозможным. Когда весь этот кошмар оказался, наконец, позади, кровать с аксессуарами была закуплена, мы устало добрели до первого попавшегося бара и вмазали по 150 грамм виски. “Дорогая, — сказала я ей. – прости! Собирай монатки и переезжай к нам в Россию. Кухонный угол “Майами”, если повезет, или финская стенка. Ни о каком выборе не может быть и речи! Берешь, что дают, и нервы в порядке”.
       Даже когда не было выбора между Ельциным и Зюгановым, основной массе электората было легче. Как легче в армии, где за тебя думает старший по званию. Как легче в зоне, где “шаг влево, шаг вправо – стреляю”. С 17-го года все стало не по-человечески просто. С 1991-го все стало усложняться. Сначала появилась разнообразная колбаса, потом разнообразные лифчики и туфли, диваны и столы, сигареты и сигары, рестораны и пабы – осложнился выбор на бытовом уровне.  Просто потому, что он появился.
       И вот, наконец, оказалось, что и выборы ставят нас перед выбором. Даже констатация «все говно», выражающаяся в бюллютене для голосования крестиком «против всех» – тоже выбор, а не его отсутствие. Выбор появился внутри спектров – от левого, представленного уже не только КПРФ, до правого, где уже не только НДР. Я не говорю уже о центре, где кого только нет.
       Дедушки во дворе, еще вчера не думавшие ни о каком ином мэре, кроме Лужкова, спорят до хрипоты: «Да, ладно, Лужков уже поцарствовал. Мало ему, поди? Пусть теперь другие… А может, Бородин выйдет во второй тур. Это же интересно!» Я прихожу в гости к друзьям, а им звонят из какой-то социологической службы. «Наташ, спрашивают, за кого мы будем голосовать?» – «Пошли на фиг». Посылают, а потом: «Ну, их-то мы пошлем, а голосовать-то за кого?». Начинаются споры.
       Мама вдумчиво читает все агитки, которые нам кидают в ящик и вежливо посылает агитаторов с их вопросами приблизительно туда же, куда я советовала послать социологов. «А мы вот вам газету про Минкина принесли.» – «Спасибо, она у меня есть. Ее пару лет назад напечатали к юбилею Минкина» – «А он вам личное письмо написал. Вот, видите, ваше имя и его собственноручная подпись. У него была тяжелая жизнь. Он вам все написал». – «Интересно, а дочке моей он не написал лично?» – «Так она уже у вас еще молодая.» – «Понятно, то есть  старушек окучивает. Передайте Минкину, что он бестактен».
       19-го я выпью как минимум 150 грамм, как после покупки  той кровати в Америке. Одновременно —за окончание выборов и за наличие выбора. За то, что нам стало по-человечески трудно после того, как десятилетиями было не по-людски легко.  За то, что мы становимся более или менее как все. За разнообразие!
       Ну вот. На кухне опять моя мама спорит с моим сыном: «Не дави на меня. Ты вообще к этим выборам не имеешь никакого отношения, потому что иностранец». –«Ба, тем более. Я абсолютно объективен. Я тебе говорю: голосуй за рыжего». – «За кого?» – «Ну за этого, с улыбочкой, который убрал второго на шоу по НТВ, помнишь? Ма, как его зовут?» Надо же, он еще вчера говорил, что они все на одно лицо.