Житель Ингушетии Асхабов Ахмед (так он просил его представить) вышел из тюрьмы 15 мая 2015 года. Он был осужден за участие в незаконном вооруженном формировании «Джейш аль-Мухаджирин валь-Ансар» в Сирии с июня 2013 года по апрель 2014-го. Основную массу этой организации, воюющей вместе с ИГИЛ (организация запрещена в России), составляют выходцы из других стран.
— Я сидел из-за того, что воевал в Сирии. Отсидел весь свой срок, вышел. Все, кто сидел и вышел, могут обратиться в адаптационную комиссию, чтобы было легче в дальнейшем. Любого человека, который сидел в тюрьме, люди, бывает, сторонятся, не знают, чего от него ожидать. Если в комиссии видят, что человек нормальный, адекватный, знает, что говорит, они его адаптируют, и ему будет легче в обществе. Он сможет выйти на работу, на учебу. Вот зачем туда обращаются.
Я, например, делал дело, которое по ошибке считал правильным, — пошел помогать людям в Сирии. Но увидел, что там что-то неладное, несправедливость, все такое, и обратно приехал.
— Почему вы решили поехать в Сирию?
— Как вы смогли вернуться?
— Как и уезжал, через Турцию. Просто я нашел выход, который мало кому удается там найти. (Для того, чтобы тебя отпустили. — «Газета.Ru») ты должен войти в доверие. А это не один, не два месяца пребывания — это полгода и больше. Мне уже доверяли, и я пошел в Турцию под предлогом… Соврал. Вышел, перешел границу Турции. Это, конечно, опасно — в нас же стреляют пограничники, как турецкие, так и сирийские. Повстанцы стоят. У повстанцев тоже есть разные группы, они не ладят друг с другом. И когда они видят чужих, не из своего отряда человека, сразу же стреляют в него.
— Вы приехали в Россию — и вас сразу задержали?
— Когда я отправился в Сирию, родственники меня объявили в розыск в Ярославле. Там работает отец, он стройками занимается.
Поэтому когда я ехал обратно, я должен был подъехать в Ярославль, где меня объявили в розыск, чтобы сдаться. Но я не успел доехать, меня задержали.
Расследование было. Где я был, зачем ехал. Я объяснил все, что к чему. Не сразу, конечно. Человек, когда не знает, что с ним будет, начинает отрицать все полностью. Потом, когда более адекватные люди со мной связались, с ними начал разговаривать, общаться. Рассказал все, как есть. Они знали, чем я занимался в Ингушетии. Я был спортсменом, всю жизнь тренируюсь, являюсь чемпионом мира по смешанным единоборствам среди молодежи. Они все это понимают и поэтому сразу пошли навстречу, не дали большой срок. Год общего мне дали, хотя бы не очень много. Отсидел в Кургане.
— Сколько вам было лет?
— Я уехал в 19 лет. В Сирии провел почти что год, девять с лишним месяцев.
— Что делали все это время?
— Там война. На войне что делают?
— Вы воевали.
— Естественно.
— На чьей стороне?
— Там гражданская война. Я же говорю, такая же картина, как и на Украине.
Отсюда россияне едут воевать против власти, которая издевается над мирными жителями. И я ехал с намерением воевать против власти, которая угнетает мирных жителей.
— В гражданской войне много сторон. В какой группировке воевали вы?
— Я не хочу на этот вопрос отвечать.
— Что вас заставило вернуться?
— Я понял: они просто заманивают молодежь, чтобы использовать их в своих целях. Там не одна группа. Там их десятки, если не сотни. И каждая заманивает туда, чтобы люди воевали против власти. Я увидел это воочию, месяца где-то через два после прибытия, и с того момента я начал делать шаги в обратную сторону.
— А как заманили именно вас?
— Так-то меня и не заманивали. Просто мне гордость не позволила остаться, когда мои парни, которые со мной тренировались и жили (я в Москве тогда учился), все согласились.
Помимо меня еще пять-шесть человек было. И мне гордость не позволила отказаться. Мол, чтобы ничего не подумали. Потому что я тоже среди них свое имя, свой вес имел. И мне неприятно стало: они соглашаются, а я не соглашаюсь. Война – не война, испугался – не испугался. Сами знаете, когда молодой, кровь, все кипит, хочется показать себя, повыеживаться перед кем-то. Но потом уже реально начинаешь думать. Вот сейчас такая у меня ситуация, такое положение. Уже другие взгляды на все, по-другому на все смотришь.
— Кто-то ведь вам помог уехать?
— На турецкой границе стоят люди, которые встречают. У всех этих группировок есть специальные люди, которым отведена роль именно по перевозке через границу. Нас сразу же встретили, и мы сказали, в какую группу мы идем. И нас в эту группу отправили.
— Вы хотели в конкретную группу?
— Мы хотели к конкретному человеку, знакомому. Не в группу, а к человеку. У меня самого там никого не было, я следовал за людьми. Мы присоединились к тем, кто знает людей. Приехали, нас распределили. И все, война.
— Вам сразу выдали оружие?
— Тренировали сначала. Месяц, по-моему, стандартно. Обучают основным моментам, просто чтобы ты умел стрелять с автомата. Только тогда оружие выдают.
— Что с вашими товарищами стало, вы знаете?
— Двоих нет, еще при мне они скончались. А про остальных я не знаю.
— Когда приехали домой, вы встречали других людей из Сирии?
— Нет, не встречал.
Это все для меня как плохой сон, я стараюсь его больше не вспоминать. Не только говорить, даже не думаю об этом.
— Кто обратился в комиссию по адаптации?
— Я сам, это моя инициатива была. Человек совершает ошибку, никто от этого не застрахован. Но его же не нужно сразу отрезать от всего мира и оставлять. Я сам начал делать шаги, надеясь на то, что люди пойдут навстречу. Обратился в адаптационную комиссию насчет трудоустройства. Главное, чтобы я обратно вернулся в нормальное русло, в нормальное общество.
Комиссия по адаптации
5 июня комиссия рассмотрела заявление Ахмеда. «Приняли решение его трудоустроить, — сообщил «Газете.Ru» секретарь комиссии, помощник секретаря Совета безопасности Ингушетии Магомед Падиев. — На заседание был приглашен представитель Сунженского района, где он проживает. В начале сентября его трудоустроят в один из физкультурно-оздоровительных комплексов, он будет работать тренером по карате. Комитет по делам молодежи тоже им заинтересовался, будут привлекать его к различным молодежным форумам».
Комиссия при главе Ингушетии по оказанию содействия в адаптации к мирной жизни лицам, решившим прекратить террористическую и экстремистскую деятельность, была создана указом главы республики 31 мая 2011 года.
В ее состав входят представители республиканского правительства, парламента, МВД, СК, ФСБ, адвокатской палаты, муфтията республики, уполномоченного по правам человека, общественных и правозащитных организаций.
С 2008 года было адаптировано 67 человек. Трое из них были участниками организации «Исламское государство», сообщили «Газете.Ru» в Совбезе Ингушетии.
По словам Падиева, шестеро были «склонены к сдаче в правоохранительные органы» с 2008 по 2010 год, еще до создания комиссии. В 2011 году «адаптировано к мирной жизни» 17 человек, в 2012 году — 21 человек, в 2013-м — 15, в 2014 году — 4 и в 2015-м — тоже 4.
Ранее глава Ингушетии Юнус-бек Евкуров заявлял о шести реабилитированных жителях республики, воевавших в ИГИЛ. «Этот вопрос сегодня на комиссии поднимался, — говорит Падиев. — Через адаптацию проходили только три человека, может быть, у правоохранительных органов есть данные про остальных, у нас таких данных нет».
Опыт Дагестана
Идея комиссии по адаптации первоначально появилась Дагестане в 2010 году, рассказывает аналитик Международной кризисной группы Варвара Пахоменко. Это было частью процесса по применению более мягких мер в борьбе с вооруженным подпольем. Тогда, в частности, в Дагестане начался диалог между властями и салафитами (представителями фундаменталистской версии ислама), а также между салафитами и суфиями. В комиссию входили представители всех силовых ведомств, общественных организаций, и, что важно, там были представители религиозных организаций — как традиционных суфийских, так и салафитского направления, говорит Пахоменко.
В настоящий момент, в соответствии с примечанием к ст. 208 УК РФ, лицо, добровольно прекратившее участие в незаконном вооруженном формировании и сдавшее оружие, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления.
«Наверное, главное, что гарантировала комиссия в Дагестане, — что против сдавшихся людей не будут применяться пытки.
Знаю случай, когда человека, вышедшего из леса и сдавшегося через комиссию, куда-то увезли сотрудники силовых структур из СИЗО. Но родственникам и правозащитникам удалось связаться среди ночи с председателем этой комиссии, вице-премьером Дагестана, он вмешался, и человека вернули назад. И это было очень важно, потому угроза пыток — это та причина, почему так многие люди боятся и не хотят сдаваться», — говорит Пахоменко.
Многие обвиняли дагестанских властей в самопиаре. «Но главные обвинения, которые звучали в адрес комиссии, — что многих сдавшихся людей вынуждают выступать по телевизору, говорить, что они были неправы и придерживались неверной идеологии. Многие не готовы были этого делать», — объясняет эксперт.
Но постепенно комиссия начала зарабатывать определенное доверие. В нее стали обращаться реальные боевики. В 2011 году в Дагестан приехала делегация из Ингушетии, чтобы познакомиться с их опытом.
Но этого не случилось. В 2013 году в преддверии Олимпиады в Сочи был назначен новый глава Дагестана Рамазан Абдулатипов, он расформировал предыдущую комиссию и создал новую с непонятным мандатом и процедурами. «По сути, работа по адаптации в Дагестане вернулась на тот уровень, на каком она была до 2010 года», — говорит Пахоменко.
Опыт Ингушетии
Комиссия в Ингушетии создана по той же модели, что и в Дагестане, но, по словам эксперта, стала работать немного по-другому. «В отличие от трехмиллионного Дагестана Ингушетия — очень маленькая республика: 400 тыс. жителей. Причем население моноэтнично. Так или иначе, родственные связи — они очень сильные, и, соответственно, многие друг друга знают. Власти говорят, что стараются многое делать не очень публично и работать через родственные связи», — объясняет эксперт.
«Не все решаются сразу пойти в милицию и сказать: я такой-то, сдаюсь, прошу помочь вернуться к мирной жизни, — говорит член комиссии, руководитель Назрановского офиса правозащитного центра «Мемориал» (организация включена Минюстом в список иноагентов) Тамерлан Акиев. — Они обращаются, например, к уполномоченному по правам человека и просят его выступить посредником.
Или же просят родственников переговорить с официальными властями и узнать, что может быть вменено. После того как родственники узнают все возможные последствия добровольной явки, появляется сам персонаж».
Многие критикуют комиссию за то, что через нее проходят не участники подполья, а в лучшем случае пособники. «На моей памяти были люди, десятки, которые действительно находились в лесу и потом сложили оружие, вышли и сдались», — возражает Акиев.
Другое обращение поступило от Идриса Матиева, который отсидел 4,5 года по ст. 208 УК РФ. «После освобождения он обратился с просьбой оказать содействие в его социальной адаптации. По решению комиссии ему были выделены земельный участок, единоразовая денежная помощь и оказано содействие в трудоустройстве», — говорит правозащитник.
На сегодняшний момент только один человек впоследствии был осужден после реабилитации.
Хамзат Альдиев, подозреваемый в подготовке теракта на похоронах полицейского в Ингушетии в августе 2012 года, был адаптирован ингушской комиссией, но впоследствии задержан в Чечне и признан виновным в посягательстве на жизнь сотрудников силовых структур. Его приговорили к 13 годам лишения свободы.
Другой сложный случай — обращение в комиссию Падишат Албаковой, жены полевого командира Беслана Махаури.
«Недавно со мной встречалась ее мать, — говорит Оздоев. — Албакова была беременной, когда ее задерживали, а сейчас у нее родился ребенок. Ей были предъявлены обвинения по ст. 222 (хранение оружия) и ст. 208. Сначала родственники обращались, чтобы суд выбрал наказание, не связанное с заключением под стражу. Но суд выбрал общий режим. Сейчас родственники хотят, чтобы ее отправили не в Магадан и позволили отбывать наказание в пределах Южного федерального округа».
«В письменном обращении Албакова говорит, что раскаялась. — продолжает правозащитник. — Там как было: она вышла с гор на равнину — и в этот момент была задержана. По материалам дела получается, что ее муж оставил ей то ли взрывчатку, то ли пистолет, а сам сбежал. С ее слов, когда она выходила на равнину, она уже намеревалась уйти от этого человека, покончить с этой жизнью. Но это с ее слов».
«Она подавала заявление, но по нему решение было отрицательное и в то же время положительное, — говорит Магомед Падиев. — Комиссия не могла адаптировать ее к мирной жизни, но ходатайствовала перед с судом, чтобы ей смягчили наказание, с учетом того что у нее дети. И насколько я помню, суд вынес 3,5 года лишения свободы. Но она на свободе до достижения ее ребенком 18-летнего возраста».
С ингушской комиссией не всегда все было гладко. В 2013 году она приостанавливала свою работу, когда был убит курировавший ее секретарь Совета безопасности Ахмед Котиев.
«Возобновила ее только в 2014-м, наверное, ближе к лету. И сейчас она продолжает работать достаточно эффективно», — говорит Пахоменко.
По мнению эксперта, 67 адаптированных, для Ингушетии это много. «Там нет гигантского подполья, оно максимум несколько десятков человек. Вспомним, что Ингушетия в 2007–2009 годах была эпицентром конфликта на Кавказе. Сейчас там действительно достаточно все спокойно, хотя и происходят отдельные инциденты».
