Цивилизация
Рыжий клоун, похожий на потрепанного жизнью Рональда Макдональда, сидит в импровизированной песочнице, наблюдает за проецируемым на ее дно видеоартом.
За его спиной во всю стену растянута работа фотографа из «Группы быстрого реагирования» Сергея Браткова – злая сатира из серии «Шапито Moscow»: на фотографиях гастарбайтеры в желтых комбинезонах и красноносые выпивохи предстают в роли клоунов, бездомные собаки – дрессированными хищниками, а Москва – ареной цирка, не знающего своего конца и края.
Выставка «Игра в цирк» в Московском музее современного искусства соединила в себе довольно сильные работы московского концептуалиста Виктора Пивоварова, напоминающую апокалиптический карнавал живопись Моисея Фейгина (ученик Любови Поповой и последний участник группы «Бубновый валет»), иллюстрации Марка Шагала и мрачные абстракции митька Константина Батынкова. Нашлось место и многометровому полотну Церетели, гримасничающий клоун которого, кажется, воплощает собой не радость бытия, а, как и его знаменитый истукан Петр I, имперские амбиции.
Цирк и его атрибуты принято считать антонимами высокого искусства, хотя он его основа. Средневековый карнавал, из которого и вырос цирк, – это гибрид первозданного хаоса и «праздника дураков». Он чурается красоты и часто обходится вовсе без сюжета.
Вот и у Фейгина, например, цирк всегда пляска смерти, Родченко видит в нем следы античного героического театра, а классику наивного искусства Павлу Леонову он представляется не знающим грехопадения универсумом, в котором благостные звери и люди танцуют и поют.
Однако в современном мире, в котором развлечение стало ходовым товаром, цирк был вытеснен в культурное гетто такими монстрами индустрии, как, например, «Цирк дю Солей». На фоне массового шоу, граничащего одновременно с эффектным голливудским боевиком и диснеевским мультфильмом про принцесс,
он стал ассоциироваться с пихающими друг друга в бок клоунами и одноколесными велосипедами – эмоционально бедным и нехитрым досугом для простодушных.
На выставке в ММСИ предприняли робкую попытку этот стереотип разрушить, подчинив кураторскую идею этому намерению и повесив рядом, например, произведения Натальи Нестеровой и Олега Кулика.
Но, увы, выбранная форма в данном случае заслонила содержание, сквозь которое с трудом пробиваются истощенные художественные переживания.
Как ни крути, музейному пространству чужд цирковой кураж, поэтому на выставке в ММСИ чувство дискомфорта ощущают, кажется, даже экспонаты. Водруженный среди декоративного варварства «Цирк» Батынкова, арена которого больше походит на мясорубку или жерло вулкана, смотрится неказистой афишей, шепотом приглашающей на непопулярное представление. Переполненный длинноносыми туфлями, красными носами и прочей традиционной цирковой бижутерией зал, имитирующий творческий хаос реальной гримерки, напоминает ненароком оставленное открытым подсобное помещение.
А камера два на два метра, названная балаганом, – детскую спаленку в буржуазном доме.
При этом «Игра в цирк» имеет амбиции бестселлера от выставочного мира. Смонтированная из отдельных живых эпизодов, она совершенно непригодна для медленного, вдумчивого смотрения и существует где-то на стыке между декоративной реальностью и сферой бессознательного. Представленные здесь художники перерастают навязанную им форму, обнажая спрятанный глубоко под кожей опрятной плакатной живописи фарс всего происходящего и ужас перед ним.
