Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Июнь в конце абсурда

Вышел роман Дмитрия Быкова «Июнь»

Писатель Дмитрий Быков на 30-й Московской международной книжной выставке-ярмарке на ВДНХ в Москве... Кирилл Каллиников/РИА «Новости»
Писатель Дмитрий Быков на 30-й Московской международной книжной выставке-ярмарке на ВДНХ в Москве, сентябрь 2017 года

Вышел в свет новый роман Дмитрия Быкова «Июнь», – возможно, сильнейший текст в арсенале автора со времен «Орфографии».

Прежде чем браться за новый роман Дмитрия Быкова, нужно выбросить из головы все пересуды, которые провоцировали его творения последних лет. Потому что «Июнь» не имеет ничего общего ни с многословной развесистой конструкцией о судьбах России, какой был, например, «ЖД» и отчасти «Остромов», ни с умозрительной формальной игрой, вроде «Квартала».

Реклама

Напротив, текст «Июня» аскетичен настолько, насколько вообще может себе позволить этот автор.

Он организован, как череда случайных кадров, выхваченных из предвоенной хроники 1930-х годов. Часть из них – это чистой воды беллетристика. Часть – слепки реальных судеб. Расшифровке чужих голосов, аккуратно вшитых в канву романа, внимательный читатель может посвятить ни один осенний вечер. Ведь вторжение архива в жизнь, а документа в художественный текст для Быкова давно стало вполне самостоятельным сюжетом, который в «Июне» разрабатывается наравне с другими магистральными линиями.

АСТ

Роман поется на три голоса, каждый из которых по-своему заклинает и притягивает войну. Первый принадлежит молодому поэту Мише Гвирцману – его в канун 1940 года выгоняют из ИФЛИ по ложному доносу однокурсницы: то ли за изнасилование, то ли за хиханьки да хаханьки по углам, как выражаются его однокашники, превратившие студенческий совет в судилище. Оставшись на улице, он устраивается в больницу санитаром и зависает между потаскухой Валей, из-за которой его, собственно, и выставили из института, и ангелоподобной Лией из пролетарского театрального кружка. Неловкие свидания с Лией перемежают сцены животной страсти, охватывающей героя с Валей, – и так без конца.

Вторую историю, благодаря которой роман, начавшись как подростковая драма, обрастает мышечной массой, рассказывает Борис Гордон –

персонаж, с помощью которого можно описать всю историю первой половины XX века.

Сорокалетний журналист «СССР на стройке» – главного пропагандистского издания 1930-х, — он ностальгирует по «проклятым» двадцатым и, в отличие от Миши Гвирцмана, из последних сил лавирует на краю исторической пропасти. Некогда желанная красавица-жена обратилась в беспомощную истеричку с суицидальными наклонностями, любовницу-«возвращенку», приехавшую из Франции поддержать молодое советское государство, арестовали – якобы за шпионаж. Мир вокруг превратился в сгусток доносов, арестов и предательства, а гипертрофированное чувство вины всех перед всеми – особенно перед лицом очумевшего накануне войны государства – вытеснило даже прежние увлечения, казавшиеся любовью.

Третий герой – клаустрофоб-филолог Игнатий Крастышевский – запросто мог бы привидеться в бреду какому-нибудь Хармсу.

Он строчит закодированные в сводках новостей послания высшему руководству, пытаясь силой слова воздействовать на умы власть имущих и предотвратить войну. Однако, прикинув, какой мир в союзе с гитлеровской Германией он выторговал у судьбы, отказывается от прежних намерений. На нем и без того удушливое пространство романа, которое до сих пор являло собой худой мир, схлопывается, уступая место войне.

«Июнь» – это роман о людях, которые перед лицом надвигающейся на них истории, выглядят мелочно, гадко и, в целом, не очень приятно. Быков не случайно взял за основу материал тридцатых годов – времени, когда общечеловеческое по крупице растворялось в шкурном, а жизнь все больше походила на поток абсурдных событий, начавшийся с нелепого судилища над ничем не примечательным студентом и закончившийся 22 июня 1941-го.

Именно поэтому для каждого из трех персонажей война представляется очистительным ритуалом –

пресловутым коллективным переживанием, подпитываясь которым, гнилой государственный механизм будет тарахтеть еще добрые полвека. Лишь для шофера Лени – сквозного персонажа, мелькающего во всех трех историях, война становится страшной реальностью, которую придется тащить своих на плечах не одному поколению таких Лень.

Нейтральный регистр хроники, с которым Быков виртуозно играет, позволяет ему, не показывая стилистических швов, подсовывать читателю то бытописание лагерных будней, то грубую эротическую прозу, то фантасмагорию, переворачивающую роман с ног на голову. И хотя война на страницах романа так и не появляется, можно без зазрения совести сказать, что Быкову удалось невозможное: аккумулировать в тексте напряжение такой силы, что надвигающаяся катастрофа на миг действительно предстает лишь одной из множества возможностей, а не историческим фактом.

То, что единственный пока роман о предчувствии катастрофы, в 2017 году написал Быков тоже по-своему предсказуемо.

Перелопатив прошлое, он обнаружил антиутопию пострашнее, чем сорокинский бук-энд-гриль в «Манараге». А его способность ухватить за хвост время, которое всегда оказывается трагичнее и сложнее своих героев, позволила этому тексту зазвучать острее любой сегодняшней передовицы. Ритм, интонация – все получилось.