Спектакль начался задолго до входа зрителей в зал ДВС, с длинной дороги к находящемуся на отшибе прибежищу пожилых артистов — сначала на метро до станции «Шоссе Энтузиастов», затем в тесной переполненной маршрутке.
Следующим шагом было впечатление от самого здания и его территории: Дом ветеранов сцены похож одновременно и на полузаброшенный советский санаторий, и на окраинную больницу, и на ДК в миниатюре. Вокруг серой постройки 70-х годов с занавешенными окнами во всю стену запущенный парк с покосившимися скамейками и облупленным бюстом Ленина.
Когда ожидавшие начала зрители забредали слишком далеко, их сразу окликала охрана — как на режимном объекте.
Туда попадаешь, как в параллельный мир, и именно из этого ощущения во многом родился спектакль Волкострелова.
Первые 10 минут спектакля — нескончаемая череда фотографий Дома ветеранов сцены во всех ракурсах и деталях. Тот самый Ленин и его собрат Горький, такой же грозный и жалкий одновременно. Коридоры, время в которых остановилось.
Пугающие официозным хамством объявления для постояльцев вроде «Окурки — в карманы, плевать — дома!». Кажущиеся теперь безнадежным атавизмом дисковые телефоны. Все эти кадры появляются под тягуче мерную, гнетущую музыку.
Застывший постсоветский морок затягивает в воронку, откуда нет выхода.
А дальше начинается самое главное. Фотографии дома сменяются видео с его обитателями. Только от этого не по себе: вот они на экране, а вот сидят сами в зале, между приехавшими на фестиваль студентами. В записи их лиц не различить, видно лишь — что-то говорят, да голосов не разобрать за музыкой.
Тогда Волкострелов выходит на сцену, надевает массивные старые наушники и повторяет за ними слова. Сплошным текстом, одним монологом, все время сбиваясь — пытаясь расслышать их речь и не умея ее понять.
И тут проясняется смысл его спектакля. Ветераны, с которыми он встречался, готовя этот показ и надеясь на их в нем участие, рассуждают о старом и новом театре, о своем поколении и молодом.
Семён Александровский, ученик Льва Додина, для постановки пьесы Павла Пряжко «Три дня в аду» выбрал плацкартный вагон поезда на Казанском вокзале. Место показа стало, как ни печально, единственным его достоинством. Начался он красиво и многообещающе: прежде всего надо было найти вагон на «нулевом» пути Казанского вокзала, потом долго дожидаться на платформе, пока туда пустят.
Вагон оказался совсем новенький, с редкими для плацкарта мягкими полками. Вот только на его окнах красовалась праздничная надпись «С победой!», а на подстаканниках, в которых настоящая проводница подавала бесплатный чай, можно было увидеть выгравированную цифру 60 и лозунг «Слава воинам-освободителям!». Помимо горячих напитков зрителям, занявшим все места, включая верхние, предлагались бутерброды и даже лапша «Роллтон». Иллюзия поезда возникла буквальная — однако на ней всё и закончилось.
Сама по себе идея такого пространства для пьесы Пряжко кажется интересной: этот странный текст, идущий потоком сознания без ремарок, реплик и явно выделенных героев, фиксирует житейский ад лукашенковской Белоруссии. Коммунальное общежитие плацкарта — вполне подходящий для него аналог.
Проблема же была в том, что текст Пряжко не был никак сыгран и визуализирован: актёры просто прочитали его по радиотрансляции в вагоне, а в финале стали говорить вживую, одновременно в разных его точках. Получился не эскиз спектакля, а читка, в которой пьеса была донесена вяло и монотонно, так что даже на слух её было воспринимать очень сложно, а весь смысл её демонстрации в таком пространстве терялся безвозвратно.
Они не ненавидят новое поколение. Они его жалеют и не понимают. Не понимают органически, как одна стихия другую.
Они и готовы бы устремиться к современному искусству, но просто не видят в нем смысла. И вдруг осознаешь: его же в самом деле нет. И все их слова — правда. И мастерство, которое видно даже в построении их фраз, уже в прошлом. А сами они живут здесь и сидят рядом, их можно потрогать — но кажутся пришельцами из другой эпохи.
Они никому не нужны, а люди XXI века не нужны им. Волкострелов говорит о непробиваемой и вечной стене между разными поколениями. О том, что нам никогда не понять друг друга и не прийти к единству.
А искусство в такой ситуации попросту никому не нужно.
И фотографии, и встречи с ветеранами перемежаются онлайн-трансляциями из «Комнаты досуга»: актриса «Студии театрального искусства» Сергея Женовача Мария Шашлова одиноко бродит из стороны в сторону, изучая стенды на стенах как сторонний свидетель чужого прошлого. А потом выходит на сцену и сменяет Волкострелова, зачитывая текст великого английского режиссера Питера Брука о Гордоне Крэге, театральном реформаторе начала прошлого века. Режиссере, не поставившем почти ни одного спектакля, мечтавшем об идеальном театре и актере-марионетке. Здесь новый пласт работы Волкострелова:
любая театральная утопия оказывается иллюзией. Совершенный театр невозможен в принципе. Как говорят в спектакле ветераны сцены, систему Станиславского убило еще непонимание ее ранним МХТ. Из века в век режиссеры стремятся к тому, чего никогда не существовало.
Задачей Волкострелова в этом проекте было поставить спектакль с жителями ДВС, а он показал постановку о том, как не смог этого сделать и вдруг понял, что театр сейчас немыслим и бесполезен как институт. Что
спектакли вообще не нужны, а режиссер — профессия вымершая, как, впрочем, и актер.
В финале на видео пожилая пианистка виртуозно играет Шопена в таком ритме, как будто ей 20 лет. А Шашлова сидит на сцене перед закрытым пианино и даже не пытается приподнять крышку, не в силах вытянуть из него музыку, которая затихнет навсегда.
Волкострелову удалось непостижимым образом уместить в 40 минут масштабное высказывание о крахе культуры и конце цивилизации. Для «Живых пространств» он выбрал место умирающее и доказал вдруг, что его обитатели гораздо живее всех нас. Как после этого быть тем, кто снаружи?
