Пенсионный советник

Античные утопии

В Русском музее проходит выставка скульптора и художника Алексея Морозова

Арсений Штейнер 27.12.2011, 13:15
«Antologia». Живопись, скульптура, графика Мраморный дворец
«Antologia». Живопись, скульптура, графика

В Мраморном дворце Русского музея проходит выставка «Antologia» московского скульптора и художника Алексея Морозова. Около 60 работ, созданных Морозовым за десять лет, показывают, каким могло бы быть искусство, если бы после римлян ничего не было.

Высшим проявлением человеческого гения скульптор и художник Алексей Морозов считает эллинизм: в I и II веках н. э. был заложен фундамент нашей цивилизации. Небесспорное утверждение, но в работах Морозова эллинизм предстает не как прием или набор цитат из классики — его сюжеты нимало не похожи на постмодернистское заигрывание с темой.

На выставке, озаглавленной «Antologia», античность представлена как актуальная традиция, которая лежит в основе западного искусства.

Коры и куросы, античные отроки и отроковицы, на графических листах и в небольших скульптурах Морозова экипированы футуристическим оружием. В постапокалиптической пустыне, покрытой следами протекторов их суперсовременных колесниц-сегвеев, они ведут битвы с винтокрылыми птицами. Морозов очень внимателен к деталям этой колесницы: ее гаечки отформованы едва ли не тщательнее, чем вены на голых ступнях ездока. Морозов ищет в эллинизме абсолютную красоту, и она проявляется в мире после катастрофы.

Именно в этом принципиальное отличие морозовской эстетики от эклектики академизма.

В полотнах Брюллова к античности привита богатырская доза романтизма — на Морозова же влияет модернизм.

Культ юности и здорового тела, развитый Ницше и Вагнером, получил развитие в первой трети ХХ века. Строгие черты персонажей Морозова можно описать цитатой из философа и писателя Эрнста Юнгера: «Изменилось и лицо, которое смотрит на наблюдателя из-под стальной каски или защитного шлема. В гамме его выражений, наблюдать которые можно, к примеру, во время сбора или на групповых портретах, стало меньше многообразия, а с ним и индивидуальности, но больше четкости и определенности единичного облика. В нем появилось больше металла, оно словно покрыто гальванической пленкой, строение костей проступает четко, черты просты и напряжены, взгляд спокоен и неподвижен».

Таковы и наездники Морозова. Их позы полны жизни, но несуетны, движение остановлено в неуловимом моменте равновесия. В работе Equtes академические красавицы демонстрируют вполне современные тела на броне танка, а девушка в «Охотниках Сан-Лоренцо» позирует с черепом в руке у винта летательного аппарата.

Несложно впасть в китч, мешая коктейль академизма и ретрофутуризма, и с Морозовым это порой случается: на работе Apollodorus стоит штамп «Made in China, LatinTеchnology Inc». Рядом, на картине Acroterium Primus, изображены Пейсиноя, Аглаофа и Лигейя — три сирены на реактивном ходу: у каждой нижняя в нижней части тела ракетные дюзы.

Здесь стоит вспомнить о родовой среде, из которой происходит художник. Алексей Морозов испытал большое влияние неоакадемизма, генерального направления в искусстве города на Неве до нулевых годов. «Профессоры» петербургской Новой академии применяли академические принципы письма к сегодняшним реалиям. Большая ретроспектива неоакадемистов проходит в фонде «Екатерина» на Кузнецком Мосту. На ней хорошо был заметен процесс перехода от игр с культурными кодами к поиску новой эстетики, основанной на классических принципах. Но точка отправления для Морозова — не академики XIX века, не Жером и не Брюллов. В те же дни, что и «Antologia» Морозова, в новых помещениях Эрмитажа в Главном штабе открылась выставка «Древности Геркуланума».

Жрица, девушка с корзиной, Медея, засыпанные пеплом 2000 лет назад, смотрят на зрителя точно теми же глазами, что и современные модели Морозова.

По окончании Суриковского института Морозов стажировался в Италии, сейчас бывает там регулярно, и источники ему хорошо знакомы. Его неоэллинизм даже при неизбежном регулярном выпадении в китч очень серьезен.

Интересно, что в конце 1990-х Морозов (вместе с Беляевым-Гинтовтом, Гурьяновым, Островым и др.) входил в дочернее неоакадемизму движение «Новых серьезных». Оно возникло как протест против «деструктивного цинизма современной культуры» — иными словами, против постмодернистских шуток. Но потихоньку постмодернистские забавы, лепка кадавров из обломков культурной памяти растеряли актуальность: то ли цитаты, актуальные в прошлом веке, позабылись, то ли жить стало не так весело. И не так давно в актуальном искусстве начался классовый крен. Вдруг, спустя лет 20 после аналогичного уклона западных художников, обоснования искусству стало модно искать в любви к новым варварам-гастарбайтерам и в борьбе с новыми тиранами, политиками и капиталистами. Пока реальность по голове не треснет, уклонист не образумится. Питерские художники (как писал лидер неоакадемистов Тимур Новиков, «привыкшие к самоограничениям ради самодостаточности», и это верно и сейчас) менее столичных падки на гражданские моды и не спешат переквалифицироваться в активисты.

Поэтому закономерно, что выставка московского художника Морозова открылась в петербургском музее. Традиционно Москва — оплот концептуализма, здесь в художественной среде ценились партийность и групповщина.

Ленинград-Петербург в силу, может быть, своего неопределенного геополитического статуса всегда был и остается менее строг к своим несуетным жителям.

В зыбком мареве города-музея, не в России, но и не в Европе, миражи классического наследия влиятельнее однодневных культурных фантомов. Убедиться в этом легко, не выходя из Русского музея. Напротив «Антологии» Морозова экспозиция Музея Людвига, переданная в дар РГМ в 1995 году. И некоторые морозовские работы выглядят современнее прекрасных вещей Янкилевского, Макаревича, Африки, Нойенхаузена. Эти произведения занимают свое важное место в современном искусстве, но их контекст спустя совсем небольшое время после создания ушел, остался в прошлом. Античному культу красоты, пока Европа не утонет, забвение не грозит. Тысячи лет активисты разных народов ломали руки и головы греческим статуям, а они все стоят. И поэтому художнику, если он не намерен оказаться забытым при смене политической парадигмы, может оказаться полезней стажировка в Италии, чем штудирование Маркса, гендерная неопределенность, борьба с советской (или как она сейчас называется) властью и прочие актуальные тенденции.