Цивилизация
Мордашка на обложке. Голубое и розовое. Графика игрушечной крутизны. И попка с татушкой на заднике. Читаешь, думаешь – зря обидели хорошего человека, обернув писателя в этот матовый глянец. А дочитав, усомнишься — может, и не зря.
Есть такой жанр – рассказики.
Шатающаяся юность. Разумеется, веселая. Конечно, отчаянная, потому что не известно еще, сколько в этом веселье отчаяния. Повседневные приключения балбесов, какими читатели были давно, недавно или остаются ими сейчас. Питие – есть грусть души. Мы сидим в кустах, а мимо проходят милиционеры, соседи, старухи и девушки. Мы с друзьями любим друг друга, но это ничего не меняет. Суета молодости по поводу длины наших членов. Открытие – длина ни при чем, когда у нас, юных, рождаются и умирают дети.
Кажется, новое поколение уже появляется на свет с задубевшей кожицей души. Там, где надо отзываться и сопереживать, у героя (как бы он ни назывался в этих подряд идущих вещичках) – и мускул не дрогнет. Мы привычны к страданьям. Чужими нас не проймешь. Мы и своими не заморачиваемся.
Замороженная юность.
Пересказами оглупляются сюжеты. Но что-то в результате действия происходит с героем. За этим надо следить. А все равно не заметишь. Трансформации души у Снегирева, как наркотический 25-й кадр. Он скрыт в действии, участие в котором героя условно, как все действительное. Весь фокус в том, как персонаж, с которым невольно отождествляешь автора, превращается в человека. Или не превращается.
Холодности и отчуждения здесь не больше, чем в реальности. Оборонительного цинизма юности нет совсем – чувства изначально снижены и в защите от насмешек не нуждаются. И когда герой в свой день рожденья (рассказ «Д. Р.») узнает, что подружка его беременна, и думает – ну не х… себе подарочек – подгузники, соски, бессонные ночи – кому это нужно, – ему, собственно, и возразить нечего. Или вот с другом детства («Друзья детства») встретились. То-сё. Необязательные воспоминания. Как сидели в каком-то детском садике. Прикалывались друг над другом. Кустики жгли…Или татушку герой на плече переписывает… Наколол для одной девушки-спортсменки… Переписывает для другой — блондинки. А по дороге старуха из окна высунулась и кричит, чтоб ее освободили. И старуха вроде ни при чем. И героя этим не проймешь. А потом из этой высунувшейся старухи исподволь сплетается своя история...
Рассказчик Снегирев вполне приличный.
В такой, знаете, пацанско-мужской манере – с прищуром, гробовой серьезностью и глубоким внутренним смешком. Фраза не то что рубленая – изначально короткая (длинных никто не читает). «Крик о помощи повторился. Даже не крик, а какой-то недоразвитый крик. Крик-недоносок. Мужской голос слабо повторял одно слово: «Помогите». Опять кто-то в подъезде нажрался...»
Сбитые в такой манере случаи, как есть, безо всякого подтекста – чтение приятное и легкое, как щекотание пяток перед сном покойному супругу коллежской секретарши Коробочки. Снабженные поворотом в мозгах героя с наставлением на истинный путь читателя – скучнейшие прописи, дидактика и графомания. Роман же в рассказах г-на Снегирева – ни то ни другое. То есть переломчик вроде в уме совершается. Иногда вполне даже явно и подчеркнуто, чтоб не дай бог читатель его не пропустил. Но в то же время совершенно очевидно, что ничего-то он не изменил и не прояснил.
Разгадка жизни не в нем, а в том самом припрятанном двадцать пятом кадре – мелькнувшем раньше, а в каком месте – неизвестно.
А может, и кадра такого нет. Может, он и вовсе растянут, раскадрован по всему тексту. Но что-то все же в итоге остается. Какая-то невнятная грусть. Какое-то беспокойство. Какое-то предчувствие смысла.
Костян, погуляв по жизни под Новый год и в день рожденья и не избежав случайных наводящих на раздумья встреч, вдруг хочет, чтоб его ребенок родился. А никакого ребенка-то, оказывается, и нет. Показалось. А с другом детства потрепались, и на расставании стало ясно, как этот самый друг одинок, и герой ничем ему помочь не может. Да, в общем-то, и не хочет. А сменивший наколку на плече и совсем не угодивший этим новой женщине понимает, что сделал он это не для кого-то, а для себя. Может быть, хоть так удержать свою молодость, когда все кругом безнадежно идет к концу.
И все же не ошиблись издатели Снегирева, обернув его «прозу лайт» милой розовой попкой. В конце концов, товарный вид вполне соответствует универсальности содержания. Можно читать, как сборник рассказов из глянцевого издания, где все легко, даже если по временам и хмурится. А можно, как современную прозу автора толстых журналов и призера премий «Дебют» и «Эврика». А можно просто как «очень обаятельное сочинение».
А можно и совсем не читать.
Александр Снегирев. «Моя малышка». М.: «АСТ: Москва», 2009.
