Цивилизация
— Вы понимаете, почему продюсер Игорь Толстунов обратился именно к вам? Не было такого вопроса, когда предложили снимать «Ледокол»?
— Я, конечно, об этом думал, и мне кажется — правильно обратились (смеется). Продюсерам, очевидно, требовалось, чтобы герои фильма были живыми людьми, а не просто функциями, как это обычно бывает в таком кино. А это как раз то, чем занимается авторское кино, жертвуя, как правило, четким жанром и зрелищностью. С другой стороны, у меня был сериал «Синдром дракона» — более-менее зрительский. По нему ясно было, что я могу это сочетать.
— Сразу согласились?
— Нет, не сразу.
— В чем сомневались?
— Надо оно мне вообще или нет. Тут очень грамотно поступил продюсер. Он предложил мне для начала поработать над литературным сценарием, и меня как в воронку затянуло в этот мир, в Антарктиду, к этим людям… Я, конечно, захотел сам это снять.
— Что для вас в этом мире было самым привлекательным?
— Ну, это как другая планета. Я, правда, хотел пожестче кино сделать, более натуралистично, приближенно к реальности.
Люди на «Сомове» ведь под конец дрейфа уже не выходили из кают и превратились в таких замороженных существ, смотрящих в одну точку.
В фильме это чуть-чуть не так: ориентированность на широкого зрителя требовала некоторых компромиссов, и, мне кажется, нам удалось их найти. С одной стороны, картина про дрейф и людей, с которыми зритель проводит два часа в замкнутом пространстве, а с другой — там все время что-то происходит. Это было самое сложное — заставить сюжет двигаться, не сразу стало ясно, как это сделать. В классических фильмах-катастрофах типа «Армагеддона» сюжет понятен, а тут — нет.
— Ну, был, например, фильм «Красная палатка»…
— Вот-вот, был, о том и речь (смеется). Для меня самым сложным и интересным вызовом было как раз придумать такой гибридный жанр: производственная драма, фильм-катастрофа, приключения. И так замесить этот коктейль, чтобы он сработал. И тут есть большая опасность: чуть в сторону — и зритель уже не понимает, где он находится.
— Что для вас, несмотря на все компромиссы, в «Ледоколе» самое важное, ценное? Может быть, какая-то ключевая сцена?
— Надо подумать… Наверное, это сцена самоубийства — для меня она ключевая. Был вариант выбросить ее, чтобы действие скорее развивалось, но мы решили ее оставить — и слава богу.
— Вы же, в отличие от многих зрителей, уже были в сознательном возрасте во время этого дрейфа. Что-нибудь помните?
— Да нет. Мне 10 лет было, я тогда газету «Правда» не читал. Но время то помню и ощущения от него хорошо помню. В этом, конечно, разница между сорокалетними и тридцатилетними — мое поколение стало последним, заставшим дыхание Советского Союза. Для нашей съемочной группы — там как раз всем лет по сорок — это было такое погружение в детство. СССР для нас — детство, а это та пора, из которой всегда запоминаешь хорошие моменты — предметы, музыку, одежду.
— Насколько вообще эпоха важна была для вас в истории про людей, застрявших в Антарктиде?
— Как это сказать…
Мне хотелось сделать «Ледокол» советским фильмом — в хорошем смысле.
Была же масса хорошего кино тогда и вообще много хороших вещей, хотя были и ужасы, о которых тоже надо обязательно говорить и снимать фильмы. Но для меня важно, что отношения между людьми были другими.
— Ну да, у вас даже, когда капитан Пускепалис бьет капитану Федорову морду, понятно, что это…
— Семейное дело, да (улыбается). Но так ведь и было, насколько я помню. Все было по-товарищески, по-семейному. Сейчас такие отношения тоже встречаются, но уже за пределами Москвы. Я поэтому некоторое время назад переехал в Санкт-Петербург, очень устал от всего этого, хотя работать все равно приходится здесь… Но я отвлекся. В общем, в ту эпоху было больше теплоты между людьми, мне хотелось это показать. А вообще, интонация же всегда идет от режиссера. Ты можешь даже сценарий снимать про доброту, но если этого нет внутри тебя, то ничего не получится. А я, извините за пафос, люблю людей — даже плохих вроде бы, и это само собой проецируется на экран.
— Да, в «Ледоколе» симпатии не вызывает только кагэбэшник…
— Это нам просто времени не хватило. Если бы фильм длиннее был, он бы вернулся в Ленинград, в свою квартиру. Сидел бы там в ванной и плакал, а нам было бы его очень жалко.
— До «Ледокола» вы сняли «Сердца бумеранг», который вышел одной копией. Сейчас сделали блокбастер. Понимаете уже, что дальше? Чего хотелось бы?
— Да, я уже работаю над следующей картиной. Это будет психологический триллер по роману Сергея Минаева «Селфи». С Константином Хабенским. Большой проект.
— То есть опять продюсерская картина. Вам правда интересно или это потому, что надо работать?
— Работать, конечно, надо, это я очень четко понимаю. А дальше пытаюсь понять, чего я хочу, что мне надо от этих проектов, и выбираю.
— Много предложений?
— Да, в последнее время довольно много. В основном сериалы, но были и фильмы — это не так принципиально. Был мистический триллер, было кино про Советский Союз, конечно…
Важно, чтобы фильм в итоге стал моим ребенком. Если я у продюсера в глазах не вижу возможности сделать это кино своим, то это не моя история.
— А новый авторский проект планируете?
— Да, я думаю над ним, он зреет. Такое кино надо делать, когда высказывание накопилось, сформировалось. Когда накопится — обязательно сделаю.
