«Могу хоть с утра до вечера фоткаться с пачками денег»

Интервью с Адилем «Скриптонитом» Жалеловым об альбоме «Уроборос»

Под занавес года Адиль «Скриптонит» Жалелов выпустил двойной концептуальный альбом «Уроборос» — одну из лучших записей 2018-го. «Газета.Ru» встретилась с музыкантом, чтобы обсудить новую работу, проделанную за два года, прошедшие с момента выхода прорывного дебютного альбома «Дом с нормальными явлениями», и проблемы русского рэпа.

— Я правильно понимаю, что «Уроборос» это и есть тот самый второй альбом, который должен был выйти сразу после «Дома с нормальными явлениями» и сначала назывался «Трипи», а потом «Отель «Эверест»?

— Ну да, то, что от него осталось.

— Можешь описать, что с ним происходило все это время?

— Сначала было около двадцати песен, но они не дотягивали до самой слабой на «Уроборосе». Меня они не устраивали, песни постоянно отсеивались. Поэтому за два года у меня и вышло столько музыки — и еще остались невыпущенные треки. На «Отеле «Эверест» песни про реальные события, часть которых вошла на «Зеркала», были вымученно уложены в выдуманный сюжет, но этот концепт меня тоже достал. В итоге те песни, что полайтовее, без какого-то личного груза я собрал в «Праздник на улице 36» и продолжил работу над «Уроборосом». Все это делалось для того, чтобы концентрация была [очень] высокая, чтобы я был доволен.

— А названия альбома как придумалось?

— Мне девочка одна рассказала про этот символ, уроборос, и я понял, что это очень близкий мне образ, сочетающийся со значением моих цифр — 36.

Плюс образ змея, который поедает сам себя, принцип самосовершенствования через саморазрушение, мне очень близок с самых разных сторон.

— У меня сложилось впечатление, что «Улица 36» это приквел «Дома с нормальными явлениями», а «Зеркала» — замыкают историю, рассказывают про два года твоей жизни после выхода «Дома».

— Так и есть, да. «Улица» — это события с начала моей влюбленности в музыку до 2013 года, когда вышел «Выбор без вариантов». Знаешь, дико бесят люди, характеризующие меня только по «Дому», вяжущие мне какие-то темные ассоциации. Особенно визуально — все время предлагали сделать из меня чуть ли не Дракулу. И я думал: что у вас в голове вообще творится?!

«Дом» это просто один год, спресованный в альбом, это вообще не я. «Улица 36» это я, мое детство. А «Зеркала» это период после выхода «Дома», когда мы уже отгорели, праздник прошел. Да, стало много бабок, но от этого не стало меньше проблем. С одной стороны, казалось, что я круче всех и море по колено, а с другой — понимал, что я не из тех, кто может себя так обманывать. На «Зеркалах» это очень четко прослеживается — альбом начинается с дикой бравады — с трека «Братик».

Там, уже понимая головой, что я в проблемах, начинаю отбрехиваться от еще не заданных вопросов: у меня все круто, даже не вздумайте решить, что у меня что-то не так. Весь альбом это прятки: у меня есть бабки, телки, наркота, мне никто не нужен. И в конце я прихожу к признанию реальной картины.

— А записи разговоров между треками настоящие?

— Ну да, у тебя же вот в телефоне есть диктофон. Это началось с «Дома». Альбом был почти записан, нужны были скиты между треками, и я просто на тусовках включал диктофон, забывал выключить и из этих записей что-то нарезал. Дальше мы просто продолжили использовать этот прием. С нами опасно рядом ходить, мы всегда записываем (смеется).

— После выхода «Уробороса» ты сказал, что уходишь из рэпа. Почему?

— Понимаешь, мне, в отличие от большинства наших рэперов, всегда было что сказать, но теперь я хочу делать это по-другому. Если бы я хотел продолжать понтоваться, я бы перепонтовал всех вообще. Я могу хоть с утра до вечера фоткаться с пачками денег.

— Раньше тебе это было надо?

— Ну да, это было прикольно. Рэп — это же как спорт! Но я не воспринимал понты, как просто понты. Когда ты говоришь «Все мои суки испанки, они говорят со мной со словарем» — это круто, это искусство (смеется).

— Что вообще значит «уйти из рэпа»? Он для тебя себя исчерпал как жанр?

-— Да нет, конечно, я ни капли не трогаю жанр, говорю только про размер куплета. Смысл я понесу такой же, свой. Просто слова станут лаконичней, ясней, возможно, где-то абстрактней. То есть мысль, которую я хочу выразить, будет уложена в восемь распевных строчек, а не в два куплета по шестнадцать. Если ты знаешь, что хочешь сказать и владеешь языком — твоя речь звучит лаконичнее.

Ты чувствуешь частью российского рэп-сообщества?

—  Я себя чувствую частью «Газгольдера» и своего лейбла «Zorski». Частью какой-то общей движухи я себя никогда не ощущал. Наберется всего человек десять, с которыми я знаком.

— А чем русский рэп чем в твоем понимании отличается от американского?

— Русские рэперы до сих пор хотят быть рэперами, но никак не могут ими стать. Почему в России нет ни одного хип-хоп-клуба, в который люди приходили бы просто отдохнуть? Им это не родное. Или почему черные такие музыкальные? Потому что ты вылезаешь на улицу в три года и слышишь, как со всех сторон играет соул, фанк, все трясутся, танцуют, заводятся с полоборота.

А у нас с детства что? С одной стороны Шуфутинский, с другой Пугачева, с третьей — Орбакайте, Лолита, «Браво», зарубежная музыка девяностых, ABBA — черт знает что вообще. С другой стороны, русские продюсеры при советской власти были прогрессивными, смотрели на Запад, что-то придумывали. Они же слушали нормальную музыку — «Синяя птица» и прочие старые советские группы, это же тот же фанк, джаз.

Почему эти люди перестали ратовать за грамотную музыку — красивую, ритмичную?

Почему они перестали прививать культуру всем, кроме своих детей, которых отправляли учиться за границу? И вот ты в 18 лет — здоровым лбом — решаешь заняться рэпом — это нонсенс! Если ты поздно пришел, то сейчас надо отдать все свое время на наверстывание этой культурной и музыкальной пропасти. Да и если ты с детства впитывал то, что надо, то все равно надо держать и повышать этот уровень.

Но в 2009-м, когда мне было лет 18-19, все слушали Крипла, Смоки Мо и косили под них. А я слушал Рэдмена и Метод Мэна, Ракима — тех чуваков, которых слушали русские рэперы. Мне было совершенно ясно, что чтобы стать как они, надо и слушать не их, а тех, кого слушают они, это же элементарная логика.

Но, как правило, человек брал триста треков Крипла, слушал, потом записывал что-то в плохой микрофон и входил таким образом в рэп-культуру.

И в итоге мы сегодня получаем новых рэперов, которые с вот этой базой сразу лезут в рэп, похожий на американский, пытаются подражать — и получается понятно, как.

У меня же все было наоборот. Я всю жизнь разбирался в черной музыке, потом начал делать свою, а сейчас пришел сюда, сел вот в такую маленькую песочницу, сижу вот так (садится на корточки) и думаю, а не пора ли мне домой идти, а то меня дела заждались (смеется).

— Есть же и еще одна проблема — разница языков. Русский язык отличается от английского — и фонетикой, и традициями.

— На самом деле, все просто. Черная уличная музыка это музыка на разговорном языке. И вот вопрос: зачем русские рэперы используют литературные формы, если эта музыка делается не для филологов, журналистов, я не знаю, политиков, а для людей. Для деревенщин, бомжей, бедных, богатых — не важно — для людей. Которые каждый день пишут с ошибками, ставят не там запятые, говорят «ихний» — что меня самого страшно раздражает. И с этими людьми надо говорить на их языке. А Хамиля со Змеем (участники группы «Каста» — «Газета.Ru») послушать — так у них какая-то русская сказка про «ды-ды-дым».

Написано все так, как будто читают чуваки, расписанные под хохлому.

Им самим это вообще нормально? Но люди уже привыкли, что с ними говорят на сложном языке, и простая речь ими воспринимается как сложная. Восприятие слушателей заранее отторгает из моей речи слова-паразиты, жаргонизмы и все прочее в таком духе. Мне прикольней, если речь чувака в майке-алкашке, который хочет зачитать про какую-то грязь, соответствует его виду. Конечно, любой музыке есть место, но когда в России она вся вот такая, это уже что-то не то. Это же рэп, а не конкурс чтецов.

— Слим (участник группы Centr — «Газета.Ru») говорил мне в интервью, что рэп никогда не будет так популярен в России, как в Америке, потому что у нас понимают только четыре четверти и шансон. У тебя музыка устроена куда сложнее, ты не боялся, что люди ее не поймут?

— Да как это можно не понять, это же музыка! Ну, то есть, зачем ее вообще понимать? Я слушаю — мне нравится, не нравится — не слушаю.

У меня в голове очень большая фонотека, я чувствую каноны и нахожу точки их соприкосновения. А петь по-русски можно под любую музыку, просто у нас все боятся экспериментировать.

Я никогда не боялся пробовать, поэтому у меня что-то и получается. А люди, которые берут на себя ответственность так говорить, видимо, считают, что уже предложили лучшее из возможного. Что они гуру, создавшие в России примеры [самого лучшего] хип-хопа, которые нельзя не заметить. Мол, мы уже все сделали, а народ не заметил. Мне кажется, тут дальше не о чем говорить.

— В интервью Ксении Собчак ты говорил, что на альбоме не будет песен про любовь, только социалка. Но у нас социалка — это звать на баррикады и бороться с режимом, а у тебя ничего подобного нет и в помине.

— Просто я из тех людей, которые не любят жаловаться, и всегда вижу, что проблемы большинства людей — это их собственные проблемы. Виноватых всегда можно найти — и они действительно есть, но тебе никто не мешает выкапывать себя из этого состояния.

Песня «Положение» о моих близких, знакомых, которые не хотят себе помогать. Они знают все нужные ответы, но продолжают себя обманывать изо дня в день. «Животные» — не обо мне и моих друзьях, а о тех конченых придурках, которые есть в любом районе и в любом городе. Это песня не столько оправдание, сколько объяснение того, как они стали такими. Я транслирую браваду людей, которые несутся по течению, пока их не завалят, которые так и не узнают, какой мир большой и интересный. Это песня о безнадеге, ее холодная трансляция.

— Хотя тебя самого как раз воспринимают именно таким человеком.

— Да! И я знал, что эта песня так и будет воспринята. Но для меня это и есть ирония. Вот это, а не какая-то [фигня], которую суют тебе под нос, с огромной табличкой «Ирония».

— Тебя вообще сильно расстраивает, что слушатели не всегда понимают, что ты хочешь сказать. Как бы ты хотел, чтобы тебя воспринимали?

— Да прямо надо воспринимать. Нет, у меня есть метафоры, но люди видят их не там, где они есть. Мне хочется, чтобы люди хватали то, что они поняли сразу, а остальное — не пытались. Потому что если ты сразу не понял, то значит ты это не проживал — не надо, ты не из таких людей, это нормально.

— Да, я читал в интернете разбор про то, что «33 суки», про которых ты поешь в «Вечеринке», это алфавит.

— Да конечно! А резинка это ластик. (Смеется) Я же Оксимирон — только про буквы и пишу. Буквоежка! (Читает) Ем буквы на завтрак — буквоежка! Надо такой трэп-бэнгер сделать с Васей (Вакуленко — «Газета.Ru»).

— В интервью Дудю ты говорил, что в ближайшее время собираешься убить в себе рок-звезду. Получилось?

— Ну да. Я говорил про того чувака, который появился на «Доме» — патлатый, худой Скриптонит, который выпивает четыреста виски вечером и поет какую-то [фигню] — «Это любовь», «Притон» (смеется). Я шучу, конечно, но мне сейчас ближе те версии этих треков, которые мы играем на концертах. Сейчас я стал меньше пить, бросил курить сигареты, занялся спортом — минимально, для себя.

— Ты сейчас собираешься делать другую музыку, нет страха, что она не будет понята? У тебя вообще были случаи, когда ты не выпускал песню, потому что понимал, что она не будет воспринята слушателями?

— Нет. Когда выходил «Дом», моей любимой песней там была «100 поцелуев», но понятно было, что она пройдет мимо ушей, учитывая, что есть «Это любовь», «Притон» и «Танцуй сама». Достаточно простого анализа вкуса аудитории. «100 поцелуев» слишком борзая для песни о любви, слишком короткая для радиоформата, слишком грязная… В Европе, в Штатах ее бы оторвали в какую-нибудь рекламу, а здесь нет. Хотя она круче половины альбома.

<3>

— А то, что людей на концертах может стать меньше, не пугает?

— Да нет, конечно. Я в любом случае буду делать то, что я хочу. Я и рэп делал не для концертов. Просто мечтал уехать куда-нибудь и на продажах зарабатывать.

— Сейчас уехать не хочется?

— Отпало такое желание. Здесь я себя еще не нашел, но в Штаты больше не рвусь, как в детстве. Меня сформировали годы жизни в Казахстане, я оттуда, хотя и пока не знаю, где мне место. Дома хорошо, но там совсем нечего делать.

— После концерта Басты «Олимпийский» стал вехой для рэперов, хочешь там выступить?

— Да нет, зачем мне это надо, у меня и так отличные сборы. То есть если такое случится — хорошо, но убиваться ради этого я не буду. «Олимпийский» это не моя игра. И все равно кроме Васи ее никому не выиграть. Вася — чемпион, он искренний, большой народный артист, который всегда стремился им быть и стал заслуженно. Он уже Кобзон от рэпа. А мне-то это зачем? Пусть L'One или Оксимирон соревнуются.

— Ну и последний вопрос, который мог бы стать первым — нормальная ситуация для разговора про уробороса. Два года назад вышел твой первый альбом, в феврале ты готовишься собрать Stadium. Можешь как-то резюмировать, что с тобой произошло за это время?

— По работе или вообще?

— И так и так.

— О, это отличный вопрос, на который должны были себе сами ответить те, кто все это время доставал меня с вопросом про второй альбом. В 2016-м мы выпустили альбом Jillzay, потом EP «Open Season» — оба я продюсировал и сводил. Дальше — альбом 104хTruwer «Сафари» и мой «Праздник на улице 36». Итого четыре релиза, которые вышли без всякой подготовки и ожиданий. Что касается жизни, то про это я тебе могу очень долго рассказывать, за два года у меня произошло столько, сколько у людей, которые занимаются тем же, что и я, за десять не происходит…

Я приехал сюда работать и работал все это время.

Я ничего не ждал ни от Москвы, ни от аудитории, ни от рэп-сообщества. Ни от кого, кроме себя. Я просто делал свою работу, повышал свой уровень и делал все, чтобы никто не мог притеснить мои интересы. Я не видел отца два года, сына — около полугода. У меня нет ничего личного. Были одни отношения, которые ничем не увенчались. Потому что я никому не готов уступить место моей работы. Это понимает каждый близкий человек в моей жизни.

И я очень не люблю, когда новые знакомые начинают мне надоедать, не зная, что даже моя мама звонит мне не чаще, чем раз в две недели, потому что боится меня отвлечь. И я ждал того момента, в котором я нахожусь сейчас, чтобы стать чуть более свободным — снова — для своей работы.

Поделиться:
Новости и материалы
МИД Белоруссии: позиция Минска по референдумам будет зависеть от интересов страны
В центре Бердянска взорвалось самодельное взрывное устройство
Пять человек пострадали из-за столкновения автобуса, КАМАЗа и легковушки в Саратове
Глава МИД Лавров заявил о росте товарооборота России с каждой из африканских стран
Глава МИД Швеции: 50 тысяч тонн пшеницы в скором времени отправят из Одессы в Йемен
Лавров: Россия не отказывается от переговоров с Украиной
Лавров: Гутерриш заявил, что работ по разблокировке экспорта удобрений из России еще много
Лавров заявил, что Евросоюз становится диктаторским образованием
Глава МИД Белоруссии заявил, что республика не собирается наносить удар по Украине
Генменеджер «Миннесоты» Герин заявил, что Капризов не показал все, на что способен
В Кудрово полиция остановила водителя без прав и нашла в багажнике галлюциногенные грибы
Лавров заявил о желании Запада «расчленить слишком самостоятельную» Россию
Агент Мильштейн об отказе Чехии допускать россиян: НХЛ не будет прогибаться под политические вопросы
Лавров назвал «откровенным расизмом» поведение Запада по отношению к России
Более 30 украинских солдат запросили гражданство ДНР
Администрация: в Мелитополе произошел взрыв
Екатеринбуржцы нашли тело мужчины во дворе своего дома
Владимирский губернатор Авдеев пообещал всех мобилизованных по ошибке отправить домой
Все новости
Найдена ошибка?
Закрыть