«Я принадлежу к русской научной школе»

В России можно и нужно открывать международные научные лаборатории, а Китай уже сейчас становится научной сверхдержавой, считает известный кристаллограф Артем Оганов. Научившись предсказывать кристаллические структуры, он считает главным достижением своей жизни осуществление мечты. В планах ученого лекция в Политехническом музее, а чуть позже — предсказание структуры белков.

— Важно ли для ученого заниматься популяризацией науки?
— У нас в университете каждую неделю читаются очень хорошие научно-популярные лекции по разным темам – одну неделю физики, другую химики, третью геологи и т. д. Я прочитал пару таких лекций и собираюсь еще их читать. Каждый раз это новый интересный опыт. Как-то читал даже популярную лекцию для швейцарских политиков. В апреле читал научно-популярную лекцию в Киеве.

В четверг состоится моя популярная лекция в Политехническом музее, чему я страшно рад.

Дело в том, что, когда я был совсем маленьким, я ходил туда на вечерние лекции по химии для студентов. Мне было тогда семь лет, а ребятам, которые туда ходили, лет по семнадцать – и они в шутку называли меня «профессором». Лекции были очень интересными — их конспектировала моя героическая мама, потому что мне не хватало скорости руки: лектор читал очень быстро. Сейчас сбывается мечта моей жизни: я сам буду читать лекцию в том самом Политехническом музее, который в свое время был для меня вершиной всего, чего только можно желать. Кстати, в Политехническом музее я часто бывал не только на лекциях, но и в самих выставочных залах. Я очень любил этот музей и завидовал старушкам, которые охраняют экспозиции. И когда у меня однажды спросили, кем я мечтаю стать, я ответил, что мечтаю стать «старушкой» в Политехническом музее. Хотя, наверное, этой мечте не суждено сбыться.

Артем Оганов

полный профессор Университета штата Нью-Йорк и адъюнкт-профессор МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор уникального метода предсказания структуры минерала из первых принципов по химической формуле. Программой по предсказанию структур USPEX, созданной Огановым, пользуются сотни исследователей по всему миру.

В 2006 году стал одним из первых после 1917 года адъюнкт-профессоров МГУ.

— Как бы вы сформулировали свое главное достижение человеку «с улицы», ничего не знающему о науке?
— Наверное, самое важное то, что мне удалось воплотить в жизнь свою мечту. Причем практически буквально. Когда я был маленьким, с шести лет я увлекался химией, и моим кумиром был великий англичанин Гемфри Дэви, которые открыл много химических элементов, например натрий, калий, кальций, магний и бор. Я тоже мечтал стать химиком и открывать химические элементы. Когда я стал старше, я захотел стать минералогом и открыть много новых минералов. Потом я поступил в МГУ на геологический факультет и решил стать кристаллографом, потому что это мне позволяло воплотить в жизнь сразу обе мечты – стать и минералогом, и химиком. Я начинал с исследований минералов, потом перешел к исследованию минералов под давлением, и в этой области мне (действительно, как я и хотел) удалось открыть много новых минералов. Потом это привело меня к изучению химии высоких давлений, и я открыл довольно много новых форм химических соединений и элементов под давлением.

Новых элементов я не открыл, но открыл немало новых форм уже известных элементов. И самые интересные найденные мной новые формы были как раз для тех элементов, которые открыл Дэви.

Даже эту мечту – в таких деталях – мне удалось воплотить. А когда о моей работе стали писать издания, перед которыми я так преклонялся («Химия и жизнь», например), это было для меня как знак. Приглашение прочитать лекцию в Политехническом музее, куда я ходил два раза в неделю, как в Мекку, — это тоже сбывшаяся мечта. Мои мечты сбылись — теперь можно уходить на пенсию и сажать огород.

— Каковы же теперь ваши планы и мечты?
— Теперь у меня новые мечты, которых я сам боюсь, если честно. Моя мечта – научиться предсказывать структуры белков. Структуры белков чрезвычайно сложны, причем я боюсь не столько их математической сложности (с этим мы совладаем), а их биологической сложности. Они хорошо изучены, но я сам про них пока знаю довольно мало. Смогу ли я все это освоить? Но это мечта. В шесть лет я даже боялся верить, что добьюсь многого в науке, но мечтал об этом – публиковаться в ведущих журналах, читать лекции в Политехническом музее. Но это сбылось, причем безо всяких усилий с моей стороны, как-то само собой.

Может быть, через 10 лет я так же буду рассказывать о том, как нам удалось на молекулярном уровне через исследования структуры белков побороть болезнь Альцгеймера или другой бич человечества — кто знает?

Так или иначе, то, чем мы занимаемся, может быть естественным образом приложено к задачам молекулярной биологии, просто надо научиться белковой науке. Сейчас успешные предсказания белковых структур единичны, и не факт, что эта задача вообще решаема.

— Чем отличается публикация статьи в высокорейтинговом журнале от обычной публикации?
— Принципиальных отличий нет. По моему опыту, опубликоваться в Nature не сложнее (или по крайней мере не намного сложнее), чем опубликоваться в любом обычном научном журнале. Происходит ровно одно и то же – рецензирование вашей статьи, которая может понравиться или не понравиться рецензенту. Он может согласиться или не согласиться с вами, может оказаться хорошим или плохим – и все. Дальше уже все зависит от удачи и от вас, от вашей работы. Если тема заслуживает внимания и вы ее подаете в Nature, то у вас будет ровно такая же ситуация, как и в любом другом журнале. Важно, чтобы тематика смогла бы заинтересовать много людей. Что касается меня, то мне когда-то просто повезло, я так считаю. Есть же люди, которые вытаскивают лотерейные билеты, и я один из них. За это просто надо благодарить судьбу.

— Исходя из вашего длительного опыта работы на Западе, чего не хватает российской системе науки?
— Я думаю, нашей системе не хватает открытости. Мы слишком много варимся в собственном соку, и многие наши ученые не владеют английским языком (а это язык науки) и не знают текущих научных работ. Не хватает традиций поддержки молодых ученых. Не хватает мобильности. При всех недостатках западных временных позиций, ученому необходимо раз или два переехать – как для профессионального, так и для личностного роста. Я сам всегда был против переездов, старался остаться на одном месте, но меня влекли более интересные предложения, и сейчас я признаю, что смена мест работы крайне полезна. Неправильно, чтобы человек родился в Москве, работал там же и умер там же.

Если бы у нас можно было родиться в Новосибирске, выучиться в Санкт-Петербурге, съездить на постдок в Швейцарию, а потом получить постоянную позицию в Самаре, это было бы более правильно.

Но у нас этого нет, хотя когда-нибудь обязательно будет, как это уже стало обыденностью у китайцев. У них сейчас почти невозможно претендовать на хорошую позицию на родине, если не имеешь опыта работы в достойной зарубежной лаборатории.

— Кстати, как вы оцениваете научный рост Китая последних лет?
— Китай развивается крайне активно, привлекая к работе в стране как своих соотечественников, так и ведущих ученых со всего мира. У них давно есть программы «мегагрантов»: сначала была программа «100 талантов», сейчас появилась программа «1000 талантов». Цифры эти неким образом связаны с китайской ментальностью: 100 для китайцев – это много, а 1000 – это очень много, почти бесконечность.

Поэтому первая программа была нацелена на возвращение китайских талантов, а вторая предполагает попытку вообще перетянуть к себе в Китай лучшие таланты всего мира.

Они приглашают людей на очень хороших условиях: например, зарплата ведущего ученого по этой программе составляет порядка 1 млн юаней в год, что там по покупательной способности эквивалентно $1 млн в год – конечно, ни у кого из нас таких зарплат нет, и эти условия очень привлекательные. В Китае можно без особых проблем создать огромную научную группу — в 20–30 человек, что на Западе встречается крайне редко. Многие западные ученые стремятся попасть в Китай и остаться там работать постоянно.

Что касается уровня китайской науки, то он сейчас весьма и весьма высок.

У нас есть предубеждение, что китайцы способны лишь на механическую работу, но это не так: китайская культура по сути своей достаточно творческая.

Однако последние пару сотен лет в ней наблюдался некий застой, который они сейчас пытаются преодолеть. Я каждый год езжу в Китай и поражаюсь тому, как они работают. Китайский ученый имеет только будни — работает 7 дней в неделю с 8 утра до 10 вечера. У них есть отпуска, но очень короткие. Причем в этом нечеловеческом режиме они действительно работают — они в лаборатории чай не пьют. Половина моей лаборатории в США – это китайцы. Не потому, что я испытываю к ним особые чувства, а потому, что столько толковых китайцев подают заявки, что статистически они в половине случаев выигрывают в совершенно непредвзятом отборе.

Конечно, и китайцы бывают всякие – как толковые, так и бестолковые. Но при полуторамиллиардном населении даже если сотая процента – толковые люди, то получается население целой страны, обладающее исключительными талантами. А людей, обладающих исключительными талантами, в Китае очень много, плюс они очень трудоспособные. У некоторых из них, правда, есть некая склонность к прямолинейному подходу в решении задач:

русский постарается придумать, как эту задачу элегантнее решить, а китаец, поняв задачу, будет идти к цели через стены, через горы – максимально прямым путем.

Но при этом я знаю достаточно много китайских ученых, которые проявляют прекрасные творческие способности в сочетании с невероятным трудолюбием. Впрочем, такая напряженная работа, видимо, необходима китайской науке для наверстывания упущенного. Вы знаете, что во времена «культурной революции» наука была полностью разрушена, ученых принуждали переселяться в деревню и становиться крестьянами. Китай был отброшен в развитии, наверное, на полстолетия назад, и китайская наука еще 10 лет назад собой ничего серьезного не представляла. Сейчас Китай признан многими научными издательствами второй сверхдержавой — после США.

Растет не только количество, но и качество работ. Еще 10 лет назад, даже 5 лет назад из Китая в моей области не было ни одной нормальной публикации. Все, что они публиковали, было мусором. Сейчас китайцы публикуются в самых лучших международных журналах; у них выходят очень сильные статьи. Конечно, есть и процент барахла, но кто не печатает барахла? Его печатают и американцы, и русские, и британцы. Все зависит от того, каков процент сильных статей.

В Китае процент сильных статей примерно 6 лет назад был равен нулю, а сейчас это, скажем, 10–15%.

В США это 20–30% — отличие не такое уж большое. И Китай продолжает развиваться, каждый год значительно увеличивая инвестиции в науку: открываются университеты, оснащаются новые лаборатории. Уже сейчас суперкомпьютер № 1 находится в Китае, суперкомпьютер № 3 тоже в Китае. И Китай делает все возможное, чтобы занять лидирующие позиции. В то же время поддержка науки на Западе сейчас не слишком сильна. И для западных ученых сейчас вся надежда на Китай: либо там будут созданы интересные рабочие места, куда можно будет приезжать работать, либо Китай создаст достаточную угрозу для Америки в смысле военно-технического превосходства, и они будут вынуждены снова поддерживать науку, как в годы «холодной войны» с СССР.

— Вы могли бы создать современную лабораторию в России?
— Я мечтаю построить в России интернациональную лабораторию мирового уровня. Конечно, это зависит не только от меня: нужно финансирование. И сейчас я готовлю документы для участия в конкурсе так называемых «мегагрантов» совместно с Московским физико-техническим институтом. Первый этап этого конкурса, мне кажется, был проведен блестяще — выбрали очень достойных ученых. Я сейчас подаю на второй этап и надеюсь получить этот грант. Мне хочется поддерживать связь с Россией: я люблю эту страну и комфортно здесь себя чувствую. Когда я переехал на Запад, я понял, что никогда не буду тем, кем я не являюсь. Я культурно происхожу из России. Хотя по крови я не русский, но в душе я русский, и я не могу и не хочу в душе стать англичанином, швейцарцем или американцем.

Я принадлежу к русской научной школе и горжусь этим, поэтому приложу все усилия, чтобы русская наука выросла и окрепла.

Я хочу построить здесь передовую научную лабораторию — такую, как я построил в Швейцарии и в Америке. Эти гранты вполне позволяют это сделать. Я смогу собрать хорошие научные кадры для этой лаборатории. Сейчас в мою американскую группу на каждую позицию приходит от 10 до 50 заявок, сейчас у меня есть целая очередь достойных кандидатов на работу в моей лаборатории. Поэтому, если я получу мегагрант в России, я смогу в короткий срок сформировать хороший международный коллектив. По условиям этого контакта я должен буду проводить по 4 месяца в году в России, мой университет в США на это согласен, и я с удовольствием буду проводить здесь даже больше времени. Я для себя никогда не закрывал темы возвращения в Россию, однако, конечно, возвращаться стоит только на очень хорошие условия.