Подпишитесь на оповещения
от Газеты.Ru
Дополнительно подписаться
на сообщения раздела СПОРТ
Отклонить
Подписаться
Получать сообщения
раздела Спорт

Зеркальная история

Книга Бориса Акунина «История Российского государства» интересна как история стереотипов

Тимур Мухаматулин 21.11.2013, 19:54
Писатель Борис Акунин на презентации своей книги «История Российского государства» в... Максим Блинов/РИА «Новости»
Писатель Борис Акунин на презентации своей книги «История Российского государства» в московском Доме книги на Новом Арбате

«История Российского государства» Бориса Акунина обсуждается не только как текст. Хотя именно с точки зрения профессиональной истории с автором можно поспорить. Удивительно, но факт: его «История...» интересна в первую очередь как отражение массового восприятия истории, а не как взгляд на историю России сам по себе.

Амбициозные масштабные проекты всегда вызывают большой интерес у публики. Тем более когда речь идет о российской истории — о которой у каждого человека есть свое выстраданное мнение. Не становится исключением и «Часть Европы» — первый том нового исторического проекта Бориса Акунина (которого в научном контексте, возможно, уместно также называть Григорием Чхартишвили).

Предполагается, что историческое повествование автора дополнится беллетристикой — которая будет посвящена тем же историческим периодам.

Конечно, обсуждается сейчас не только сама «История...» — она неразрывна с интеллектуальной траекторией автора, прошедшего путь от известного в своей области филолога-япониста и переводчика до автора многочисленных романов, изящно отсылающих читателя ко многим произведениям мировой литературы, и общественного деятеля, инициатора «писательских прогулок».

Тем не менее «История…» дает пищу для размышлений за пределами личности Акунина-Чхартишвили.

В первую очередь возникает проблема жанра. Для учебника «История…» слишком масштабна, для популярного произведения — слишком насыщена фактами. Можно сказать, что Акунин, постоянно обращаясь к Ключевскому и Соловьеву, пытается создать новый «большой нарратив». Однако этот повествовательный текст должен чем-то отличаться от предшественников.

Акунин делает шаг в сторону методологии, отказываясь от концептуализации истории, заявляя: я хочу знать (или вычислить), как все было на самом деле.

Эти слова — очень важны, так как они отражают представление об истории у непрофессионалов (даже самых образованных и имеющих отношение к науке). Яростное желание «алгеброй поверить» понятно — чтобы избавиться от бесконечных расхождений, постоянных «вероятно» и «возможно». Конечно, специалисты по хронологии вынуждены много считать, но надеяться на вычисления как способ получения исторической информации — дело гиблое. Такие калькуляции уже «свели с ума» математика Фоменко.

Автор апеллирует к самой неисторичной из точных наук — генетике, хотя передаваемая по наследству информация важна для человека как для биологической особи, но то, что определяет его как человека (язык, религия и т.д.) к генетике имеет мало отношения. Не стоит считать, что особенности национального характера (если он вообще существует) закладываются генетикой: намного больше на них влияют, например, условия труда.

И стоит вернуться к запросу на то, чтобы «знать, как было на самом деле», который симптоматичен сам по себе. В России столько раз переписывали историю, что людям хочется надежности, в том числе и в своих корнях. При этом для профессионального сообщества такая задача невыполнима, потому что источников всегда не хватает, а кроме того — неясно, что за «все» имеется в виду.

В некоторой степени Акунин-Чхартишвили дает ответ на этот вопрос: большая часть его текста посвящена политической истории, образованию государства, последовательности смен князей, установлению православия и т.д.

Его «История…» конкретна, в ней много дат, мест и имен.

И это тоже очень выразительно: представление об истории в массовом сознании предельно фактоманское: «знать историю» — это значит знать даты. Этому способствует школьное образование, ставящее фактуру во главу угла. Но с середины XX века все больше исследователей пытаются заниматься человеком, его картиной мира, историей его повседневной жизни. Этому посвящена лишь короткая главка в конце тома. И это печально: так как новый большой нарратив о русской истории стал бы очень ценным, если бы он перенес акцент с многократно изученных перипетий борьбы за троны и княжеские уделы на низовой уровень — деревни, вотчины, на конкретного человека. Может быть, предполагается, что «Огненный перст» — беллетристическая часть проекта — как раз закроет эту лакуну, но мы пока об этом можем лишь догадываться.

Безусловно, для этого необходима историческая компетенция. Автор утверждает, что «особенность историографии киевского периода заключается в том, что источников информации <…> очень мало…». Но это неверно.

«Историографией» принято называть комплекс уже написанных исследований по проблеме, а то, что имеет в виду Акунин, относится к источниковедению.

Автор частенько некритично относится к летописям и древним историям, так как переносит на их авторов современную картину мира и современные цели. Мы не можем быть уверены, что летописцы стремились зафиксировать историческую правду (как мы ее понимаем). Для них важнее было соответствовать канону, который складывался долго и включал в себя, к примеру, сюжеты из Библии.

Акунин-Чхартишвили задается вопросом о «европейском» и «азиатском» выборе — и это приводит его в некоторый тупик. Европа в те времена, когда зарождалась Древняя Русь, отнюдь не ставила интересы индивидуума выше личных. Да, в это время там уже складывалась городская цивилизация (и к ней домонгольская страна городов — Гардарика — безусловно, относилась), но в ней еще безраздельно властвовали цехи, регламентировавшие жизнь каждого человека. До «Европы», о которой говорит Акунин, еще очень далеко (она складывается во времена Реформации — в XVI–XVII веках).

Конечно, дискуссии о «цивилизационном» выборе велись во многих странах — например, в Испании после поражения от США в войне 1898 года. Конечно, и тогда спорщики пытались вывести настоящее из событий прошлого: однако это не историческая, а скорее историософская дискуссия.

Местами удивляет легкая небрежность издателя. Так, например, «касоги» в одном месте названы «предками черкесов», а в другом — «адыгейцев». Впрочем, последнее замечание носит частный характер. Если говорить об «Истории…» в целом, то она, увы, оказалась концептуально вторичной по отношению к уже существующим текстам. Однако польза от этой работы несомненна: в ней как в зеркале отразились те глобальные проблемы отношения к истории в массовом сознании, которые нужно решать профессиональному сообществу — в том числе и обсуждая новый стандарт учебников.