Подпишитесь на оповещения
от Газеты.Ru
Дополнительно подписаться
на сообщения раздела СПОРТ
Отклонить
Подписаться
Получать сообщения
раздела Спорт

«На нобелевку перестали надеяться»

Ученик лауреата Нобелевской премии по химии Роберта Лефковица Рауль Гайнетдинов о своем учителе

беседовала Александра Борисова 15.10.2012, 14:10
Лауреат Нобелевской премии по химии Роберт Лефковиц Reuters
Лауреат Нобелевской премии по химии Роберт Лефковиц

Ученик лауреата Нобелевской премии по химии Роберта Лефковица Рауль Гайнетдинов в интервью «Газете.Ru» поделился воспоминаниями о работе с ним и об атмосфере лаборатории, давшей миру важнейшее фармакологическое открытие.

— Как вы познакомились с Робертом Лефковицем?

— В 1996 году я получил позицию постдока в лаборатории Марка Карона, который в свое время сам был первым постдоком Боба. Марк пришел к нему в 1971 году, как только Боб открыл лабораторию в Университете Дьюка, и с тех пор является, по сути дела, его «правой рукой». На самом деле это Марк Карон выделил, изолировал первый GPCR – рецептор, связанный с G-белком. Брайан Кобилка появился в лаборатории Боба спустя десять лет, он открыл ген, кодирующий этот рецептор, и позднее в сотрудничестве с выдающимися кристаллографами описал его пространственную структуру. А теперь известно около 1000 подобных рецепторов.

Формально это две лаборатории – Карона и Лефковица, но на самом деле они всегда работали вместе, с 1971 года они сидят в соседних кабинетах и лаборатории находятся рядом. То есть в науке, можно сказать, для меня Боб Лефковиц – как дедушка, а Марк Карон – как отец, так сказать, макрошеф и микрошеф.

Это лаборатория фантастических людей, выдающихся биохимиков.

Они в основном проводили все возможные эксперименты на клетках – экспрессировали гены, выделяли рецепторы, изучали функции. Кроме открытия рецепторов, они изучили весь цикл их работы – активация, дезакцивация, фосфорилирование, внутриклеточная передача — весь цикл. Сегодня у Боба около 800 статей, у Марка Карона около 600, и почти в 300 они соавторы. В последние годы, с появлением трансгенных мышей, появилась возможность перенести эти исследования на животных. Что, собственно, и послужило причиной появления в Дьюке меня, а также моей коллеги и жены Татьяны Сотниковой. Было безумно увлекательно работать бок о бок с такими замечательными людьми, я и не заметил, как 12 лет пролетело.

— Каков в общении настоящий нобелевский лауреат?

— И Боб, и Марк – замечательные люди – позитивные, доброжелательные, интересные, веселые. Я думаю, это идет в первую очередь от Боба, он ввел такой стиль. Он всегда улыбающийся, спокойный, выдержанный. Но при этом создает атмосферу требовательности. Каждую неделю у нас был совместный семинар, назывался data club, на котором каждый раз кто-то делал отчетный доклад. Нас всего было около 30 человек, выходило, что раз в полгода у тебя такой доклад. Data club проходил каждую среду в 10.00 утра, доклад занимал полтора часа, это была детальная проработка сделанного.

С одной стороны, никто не скажет, что ты плохо доложился, все люди доброжелательные, но когда тебя слушают твои друзья, коллеги, Марк и Боб, это накладывает определенную ответственность.

Вообще это был жесткий стресс для многих.

Боб – человек-глыба в научном плане. У него всегда было столько прекрасных научных идей, далеко за пределами этих рецепторов, за которые он получил премию.

Он реально ведет лабораторию, он шикарный ученый, наверное, лучший из всех, кого я видел в своей жизни. Кстати, не имея отношения к современной России, он связан с Российской империей. Его родители уехали из Польши в США тогда, когда она еще была частью России. Сам Боб родился в Нью-Йорке.

— Сейчас поддерживаете отношения с учителем?

— Да, конечно. За годы моего пребывания в Дьюке у нас сложились очень дружеские отношения, и мы продолжаем сотрудничать. Боб вообще сам очень заботится обо всех своих учениках, которых у него великое множество. Девять лет назад у него было 60-летие, на которое приехали около 300 учеников со всего мира, и почти все они — профессора, а 40 из них заведуют кафедрами. Он всех поддерживает, всем помогает, всем пишет рекомендательные письма. Помогает он и мне. Моя работа в его лаборатории была связана не с биохимией, а с фармакологией GPCR на трансгенных мышах, многие из которых разработаны в лаборатории Боба. Когда я уезжал в Италию, Боб, зная, что я «мышколюб» и «человеконенавистник», сделал мне самый дорогой подарок. Он сказал мне такую фразу: «Мои мыши – твои мыши, забирай кого хочешь». Сейчас, когда мы встречаемся, он всегда говорит: если я чем-то могу помочь, дай знать. Он не забывает своих.

— Можете вспомнить какую-нибудь историю, характеризующую профессора Лефковица как человека?

— Однажды у одного нашего коллеги произошел инфаркт и инсульт одновременно. Сейчас с ним все в порядке, он профессор в Университете Дьюка, но тогда ситуация была критической. Боб навещал его каждый день, поддерживал, беседовал с ним, шутил. Представьте, человек в больнице, не может говорить, не знает, переживет ли это.

А Боб разговаривал с ним, как ни в чем не бывало: «Привет, ты помнишь, что сегодня же среда, у нас data club, почему ты его пропустил?».

И парень улыбается. Вот такой Боб человек, очень оптимистичный.

При этом он прежде всего ученый – не администратор, не функционер. Сидит он до сих пор в довольно скромном здании, построенном еще в 70-х годах, оно ближе к хрущевкам, чем к современным американским зданиям огромного нового кампуса университета Дьюка. Он очень скромный человек, никогда сам не лез в политику, не был завкафедрой, директором. Но он очень влиятелен, находится в комитете по отбору руководства университета, и большая часть управленцев Дьюка отчасти назначена им. Сам он не хочет заниматься администрированием и сфокусирован только на науке.

— Нобелевская премия была ожидаема?

— Если честно, нет, никто не ожидал. Точнее, уже перестали надеяться. Тут ситуация в следующем: открытие, действительно, очень важное: 40 процентов всех лекарственных средств сегодня работает через GPCR, это показывает масштаб и значимость работы. В фармакологии Боб очень известен, консультирует множество компаний, у него есть своя компания. До нобелевки он получил уже все возможные премии – и премию Шоу, и премию Ласкера, все у него есть.

В его большом кабинете на стенах просто места уже нет, чтобы повесить новую табличку с премией.

И важность его работ по GPCR осознана давно, уже в начале 90-х было ясно, что ему нужно давать Нобелевскую премию. Но в 1994 году премию по медицине и физиологии «За открытие G-белков и роли этих белков сигнальной трансдукции в клетке» получили Альфред Гилман и Мартин Родбелл. Решение было непонятным – как можно было дать премию за белки без рецепторов, и тогда было некое разочарование, что Бобу ее уже не дадут, так как премия за G-белок уже была, а дважды одну тему не отмечают. Знаете, что сделал Боб? Он перестроился и нашел новые механизмы работы этих рецепторов, уже независимые от G-белка, так называемые аррестин-зависимые. Теперь рецепторы называются семитрансмембранные, название GPCR на самом деле не совсем правильное. А раз так – то тема уже новая, можно давать нобелевку! К счастью, эта «уловка» не понадобилась. Но я сам немного переживаю за Марка Карона, который работал по этой теме с Бобом 40 лет, было бы идеально отметить и его. Наверное, ему обидно.

— Поздравили учителя с премией?

— Да, конечно, поздравил. Написал ему, что выпью за него бутылку хорошего итальянского вина!