Дальний удар
22 июля 1941 года, когда Адольф Гитлер понял, что война будет сложнее и дольше, чем он планировал, немецкие бомбардировщики нанесли первый удар по Москве. Прямого военного смысла у этого не было: Гитлер хотел подорвать боевой дух советских граждан и создать панику в столице. ПВО Москвы отработала неплохо, и ущерб был умеренным, но удар, на который не получается дать сдачи, всегда деморализует.
Эта мысль не давала покоя главкому Морской авиации СССР, генерал-лейтенанту Семену Жаворонкову. Он прикидывал на карте так и эдак, но география сильно затрудняла возможную месть вражеской столице. С учетом быстрого немецкого наступления самолетам люфтваффе до Москвы было лететь около 500 километров, что не было для них преградой. Но линия фронта была гораздо ближе к Москве, чем к Берлину. Советским самолетам для ответного удара пришлось бы преодолеть больше тысячи километров. Это было на пределе дальности лучших отечественных бомбардировщиков.
Большая части Прибалтики уже была оккупирована немцами, но север Эстонии еще был свободен. Особенно близко к Берлину был эстонский остров Сааремаа, всего в 870 километрах. Оттуда Жаворонков и решил наносить удары.
Правда, местный аэродром Кагул не подходил для развертывания тяжелых самолетов из-за слишком короткой полосы, и ее спешно начали модернизировать. Нельзя было медлить: немцы продолжали продвигаться к Таллину, и генералы осознавали, что отступление из Прибалтики было вопросом времени.
Разрешение от Сталина было получено, и на Сааремаа начали прибывать бомбардировщики морской авиации ДБ-3. Понимая, что немцы сразу начнут охоту на тех, кто атакует столицу, самолеты решили разместить скрытно, среди эстонских хуторов: накрытый маскировочной сетью бомбардировщик с воздуха было не отличить от сарая. Для этого, правда, пришлось заровнять овраги, повыкорчевать пни и посносить изгороди, чтобы проложить к хуторам рулежные дорожки.
К 5 августа летчики-балтийцы были готовы приступать к операции «Б.» — в целях секретности было запрещено писать и произносить слово Берлин.
До войны рейхсмаршал авиации Герман Геринг бахвалился, что ни один вражеский самолет не сможет дотянуть даже до Рура на западе Германии, а если достигнет, то звать рейхсмаршала будут не Геринг, а Мейер.
Когда англичане начали регулярно бомбить города Германии, немцы саркастично прозвали сирену воздушной тревоги Мейеровой фанфарой. Теперь же, когда Берлин собиралась атаковать советская авиация, которая по официальным немецким сводкам была уже месяц как полностью уничтожена, Герингу стоило придумать себе еще одну фамилию.
Мое место — Берлин
Из-за нелетной погоды начало операции «Б.» отложили на 8 августа, а до нее проводились пробные разведывательные полеты. В ночь на 5 августа первые СБ-3 1-го минно-торпедного авиационного полка достигли немецкой территории в районе Штеттина.
«Товарищи дорогие, друзья! — обратился по радио к летчикам командир эскадрильи капитан Ефремов. — Летим над фашистской землей! Поздравляю! Мы — первые!»
К удивлению летчиков, полет прошел в полной тишине, не считая звука моторов. Немцы не открыли зенитный огонь и даже не осветили самолеты прожектором. Без всяких помех ДБ-3 сбросили бомбы на бухту Данцига, передавая «привет» германскому флоту, и повернули назад на базу.
В 9 вечера 7 августа 15 ДБ-3 отправились в первый боевой вылет на Берлин под руководством самого командира полка, полковника Евгения Преображенского. В пути было запрещено пользоваться рациями, чтобы не выдать вражеской радиоразведке своего присутствия. Даже при встрече с ночными истребителями бортстрелкам запретили открывать огонь, — так был шанс, что немцы их не заметят, примут самолеты за свои или по разгильдяйству не придадут увиденному значения.
Бомбардировщики шли ромбом на огромной для себя высоте в шесть тысяч метров. С учетом того, что кабина ДБ-3 не герметична, летчикам приходилось пользоваться кислородными масками, страдать от низкого давления и сильнейшего мороза, от которого руки не чувствовали штурвал.
Немцы опять встречали советских летчиков аналогом красной ковровой дорожки: ярко осветили посадочную полосу в Штеттинге. Летчики шутили, что при таком приеме можно и сесть, и боролись с соблазном сбросить бомбы по столь любезно освещенной цели, — но такую сложную операцию не было смыла задумывать ради второстепенной цели — аэродрома.
На подходе к Берлину флагманский бомбардировщик миганием сигнальных огней передал приказ командира: отставить следование в строю, каждый экипаж заходит на цель самостоятельно.
Внизу раскинулся ярко освещенный город, — очевидно, немцы не ждали противника с востока и не объявляли воздушную тревогу.
Единственную опасность представляли висящие в небе аэростаты, — Преображенский еле ушел от столкновения с одним из них, вовремя потянув штурвал на себя.
Приблизительно в 1:30 экипажи начали сброс бомб. На самолеты были подвешены по пять легких бомб ФАБ-100, а попасть с такой высоты в конкретную точечную цель было нереальной задачей. Поэтому основной мишенью был боевой дух немецкого населения. Чтобы они не списали атаку на англичан, летчики сбросили вместе с бомбами пачки советских листовок.
Немцы были настолько не готовы к атаке, что почти минуту не могли включить режим светомаскировки. Пытаясь компенсировать свой провал, зенитчики открыли беспорядочный огонь в небо. Он был неточным, но в радиомолчании больше не было смысла, и Преображенский передал на базу: «Мое место — Берлин. Работу выполнил. Возвращаюсь».
Летевшим за флагманским самолетом машинам пришлось тяжелее, поскольку бомбы им предстояло сбрасывать под зенитным огнем, но потерь в ту ночь не было, и все самолеты вернулись на аэродром.
Жатва бури
Некоторые могут задаться вопросом: как немцы и немецкая пропаганда отреагировали на бомбардировки, которых, по их заверениям, быть не могло? Ответ на этот вопрос весьма скучен, потому что у нацистской Германии был всего один посыл для своего населения, который не менялся в зависимости от инфоповода: DEUTSCHLAND SIEGT AN ALLEN FRONTEN — «Германия побеждает на всех фронтах». От этого посыла пропаганда отступила лишь дважды: после поражения под Сталинградом и после уничтожения союзной авиацией Гамбурга в 1943 году.
В остальное время противники Германии могли доставлять ей лишь мелкие неприятности, о которых зачастую даже не сообщали. Поэтому о советской атаке узнали в основном те, кто прочитал листовки, причем читать их стоило тихо и незаметно, чтобы гестапо не заподозрило гражданина в распространении вражеской пропаганды.
Следующий вылет был назначен на 10 августа, и в нем летчиков морской авиации сменили ВВС РККА на Пе-8 и ДБ-240. Он вышел куда менее удачным, поскольку несколько самолетов разбились еще при взлете, а другая часть была потеряна в летных инцидентах и от дружественного огня, так что на базу из 10 бортов вернулись лишь 2.
Бомбардировки Берлина продолжались до начала сентября, пока пригодные для этого базы не пришлось оставить при отступлении. За это время советские летчики сбросили на Берлин более 30 тонн бомб.
Операция «Б.» имела символическое, но важное значение. Она дала военно-воздушным силам возможность поверить в себя и свои возможности, а советская пропаганда постаралась выжать из истории максимум. Важно было показать, что немцы, несмотря на свои успехи, уязвимы, и атаковать их можно даже прямо дома у Гитлера.
Главком британских бомбардировочных сил Артур Харрис отмечал необычную особенность немецкой психологии. «Нацисты вступили в войну, находясь в весьма детском заблуждении, что они будут бомбить всех подряд, а их в бомбить никто не будет. Они посеяли ветер, и теперь будут пожинать бурю», — говорил он.
Англо-американские самолеты продемонстрировали наивность этой доктрины, заходя с запада, а советские летчики в первые же месяцы войны постарались донести эту мысль с востока.
