«Отрезал голову, положил в тазик под кровать»
— Евгений Викторович, вы работаете в следствии больше 20 лет (с 2005 года). Как пришли в профессию — это сознательный выбор или так сложились обстоятельства?
— Судьба вообще сложилась интересно. Отец — уроженец маленького шахтерского городка Черемхова, получил два высших образования, техническое и экономическое, в постперестроечное время стал восстанавливать царский русско-азиатский банк, потом развивал бизнес по строительству и ремонту железнодорожных путей, так что я в принципе ни в чем не нуждался.
Думал, тоже войду в семейный бизнес, а потом увлекся фильмами про Шерлока Холмса, Эркюля Пуаро, увидел «Место встречи изменить нельзя», и это все затмило — я понял, что хочу стать следователем.
Получил образование, переехал в Иркутск, два года ходил в прокуратуру Ленинского района в качестве общественного помощника без какой-либо оплаты — смотрел, учился.
Отец и мать мой выбор приняли, хотя так вышло, что развивать бизнес стало некому — по иронии судьбы, младший брат тоже пошел в следователи.
— Помните свое первое дело?
— Да, очень хорошо. Мужчина освободился из колонии и пришел к своему товарищу, с которым отбывал наказание. Они выпивали, и хозяин дома стал грубо говорить о своей матушке. А его гость — приверженец воровской идеологии. Он, недолго думая, убил своего собутыльника, отрезал голову, положил в тазик под кровать, тело вытащил на улицу и ушел домой спать. Когда пришли сотрудники полиции, сразу сдался и пояснил: «Я очистил мир от негодяя, когда поднял руку на святое, на мать. Я отсижу, мне не сложно, но знаю, что он больше гадостей не сделает в жизни».
Конечно, пока я был помощником, видел разные убийства, но это было первое дело, которое я вывел сам и непосредственно общался с убийцей. Мне было 25 лет, я его допрашивал, и было поразительно все это слушать, совершенно другой мир.
— Как получилось, что вы стали специалистом по маньякам? Кто был первым?
— Первыми были иркутские молоточники Артем Ануфриев и Никита Лыткин. Молодые люди совершили 7 жестоких убийств и 8 покушений. Они совершенно точно не ожидали, что все так закончится. Было видно, что им страшно — жизнь кончилась, безнаказанность кончилась, придется отвечать за свои поступки.
У старшего, Ануфриева, была какая-то бравада, он до сих пор считает, что не виноват, и мне приветы передает, когда к нему журналисты приезжают. Говорит, что скоро выйдет. Он специфический человек, в изоляции только больше самоутвердился и в себя поверил, если,
не дай Бог, его когда-нибудь помилуют, это будет просто дикий зверь, переплюнет Чикатило.
— Каково было его допрашивать, он шел на контакт?
— Шел, конечно. Им любопытно было со мной общаться, в первую очередь потому, что я их слушал не из-за необходимости, а действительно из интереса — хотелось все вытянуть и записать. Мы очень много говорили, сидели и по шесть часов, общались и на отвлеченные темы, я их чаем угощал. Они довольны были — все равно это дети.
— То есть им хотелось внимания. Это же толкало их и на преступления?
— Хотелось.
Выходя на охоту, совершая преступление, они на следующий день читали все новостные паблики и обсуждения в социальных сетях.
Им было интересно узнать, что о них говорят. Даже писали одной из своих выживших жертв.
— Вы подключились к этому делу не сразу, и на начальном этапе были сложности — смерть части жертв сочли несчастным случаем, потом по делу осудили непричастного к преступлениям человека, как так вышло?
— Когда их поймали, я сам подошел к руководству управления и попросил это дело себе. Я получил от них все признания, узнал от них об еще одном преступлении, которое в деле не фигурировало и за которое, как выяснилось, было осужден другой человек. Потихоньку этот клубок распутался. Очень много времени ушло на то, чтобы отменить приговор невиновному, было ужасное сопротивление со стороны ряда служб, но победа была за нами.
«Чем страшнее преступление, тем увереннее в себе люди»
— Следователю важно выстроить контакт с преступником, чтобы получить информацию, но у преступника, в свою очередь, тоже есть мотивация выстроить контакт со следователем по-своему. Как они пытаются расположить к себе?
— Естественно все пытаются выгородить себя и показать с той стороны, с которой выгодно им. Обычно чем страшнее преступление, тем увереннее в себе люди. Им кажется, что они все продумали.
Но все это видно, их личности уже изучены, прощупаны. Чем больше ты даешь человеку возможности высказаться и оправдаться, тем больше он теряет контроль. Рано или поздно в его разговоре проскочит полезная информация. Твоя задача — ее отфильтровать.
В каком-то смысле нам нужно быть внештатными психологами, уметь расположить к себе. Я лично знаю следователя, который блестяще со всем этим справлялся, — это легендарный Валерий Евграфович Костарев. Он был лучшим следователем СССР, стал первым, кто расследовал банду, он поймал Фишера и смог выстроить с ним отношения так, что тот рассказал все — даже о преступлениях, о которых никто не догадывался. Это не так просто, но если получается — значит, ты в своей профессии.
— Получается, вам каждый раз нужно погружаться в душу преступника, в его воспоминания. Как это ощущается? Не вызывает эмоциональное выгорание?
— Нет, главное — уметь перезагружаться. Я, допустим, после длительного расследования, погружения в какую-то тематику стараюсь в горы сходить, за город уехать. За границей я ни разу не был, но можем сесть с супругой в машину и на пару дней поехать погулять в соседний субъект. В прошлом году впервые побывал на море в Крыму. Помогает даже просто в баню сходить, попариться, ни с кем не разговаривать, чай попить.
Мне кажется, в любой профессии есть тяжелые моменты, в бизнесе тоже. Зато здесь я всегда держу в уме: «Я помогаю людям». Найти совесть, выяснить судьбу близкого человека, пресечь дальнейшие нарушения.
Многие говорят, зря СМИ рассказывают о преступлениях. Я так не считаю. По-моему, на примере этих жутких историй люди видят, что наказание неотвратимо, рано или поздно их найдут. Возможно, кто-то задумается.
— Сотрудники ФСИН часто говорят, что не запоминают тех, кто у них сидит, — для них они просто преступники. Вы же много общаетесь с преступниками лично, проводите допросы, проверки показаний на месте. Кто запомнился больше всего?
— Они все разные. С кем бы я ни работал, у каждого своя история, свои взгляды на жизнь, ситуацию, общение со мной. Похожи разве что серийники, совершающие преступления с сексуальным уклоном. У них проблемы тянутся с детства и во многом они идентичны друг другу: насилие, жестокость. Но в дальнейшем все живут по-разному.
Формирование человека многоступенчатое. Я не согласен с тем, что какое-то одно событие могло так повлиять на человека, что он стал преступником. Все люди совершают ошибки, терпят обиды, в их жизни случаются трагедии, но не все идут преступным путем.
«Вы не переживайте, сотня точно будет»
— С сентября 2014-го вы начали заниматься делом «ангарского маньяка» Михаила Попкова. Чем он выделялся среди других маньяков, почему стал известен?
— Он безусловно выделяется количеством жертв и частотой убийств — Попков сам пояснял, что еженедельно на протяжении 20 лет убивал по два-три человека. Его первое дело было построено на результатах генетических экспертиз. Моя группа расследовала остальные 65 убийств, в которых не было генетики.
Чтобы установить причастность, нужно было выстроить длительный диалог. Я приезжал к Попкову, и мы могли общаться несколько дней подряд. Мне нужно было понять, что он из себя представляет, мы обменивались жизненными историями, он рассказал, что увлекался автомобилями, я приносил ему книги и мы обменивались мнением о прочитанном. Потихоньку выстроился контакт, получилось его заинтересовать и понять суть этого человека. Это была долгая игра.
В какой-то момент было видно, что он устал вспоминать свои преступления и прямо сказал: «Пока все, мне еще много вспоминать, вы не переживайте, сотня точно будет, только давайте чуть позже».
— В деле Попкова около 300 томов, это огромное количество материалов. Каково работать с таким пластом информации? Как подступиться?
— Есть определенный порядок расследования, эти методики были придуманы уже давно. Ты им следуешь и модернизируешь под себя и конкретную ситуацию, чтобы было проще.
В деле Попкова, которое я закончил, было 375 томов плюс обвинительное заключение больше чем на три тысячи листов. Я решил подойти творчески — сделал брошюру-оглавление, подписал, о чем каждый том. В обвинительном тоже сделал навигационную справку, что и на какой странице искать. И мне удобнее, и судье. Дело удалось рассмотреть за полгода. Ну и, конечно, в работе помогают интуиция и опыт.
— В 2015 и 2018 годах Попкова приговорили к двум пожизненным срокам. В 2025-м — новый приговор. Число его жертв превысило 90. Как полагаете, будут новые признания?
— Думаю, да. Ему интересно со мной общаться. Он видит, когда люди заинтересованы в нем, и если его готовы внимательно слушать, готов рассказывать.
— Как близкие относятся к тому, что вы можете пропадать на работе?
— Все понимают. Супруга тоже отработала следователем больше 20 лет. Бывало, мы оба чуть ли не жили на работе — она заканчивала свои дела, я свои, а дети были с тещей. Но они тоже видят, что мы душу отдаем профессии, и гордятся.
«Допрос превращается в партию в шахматы»
— Некоторые серийные преступники склонны увеличивать количество своих преступлений, как думаете, с какой целью?
— Я с таким не сталкивался. Более того, информация же всегда проверяется. Общаясь с преступником, я вижу, что он прекрасно понимает, что говорит, не путается в показаниях. Даже в делах без фигуранта составляется психологический портрет предполагаемого преступника. Есть ключевые знаки — способ действия, предмет убийства, место, время, детали на месте преступления — бычки, даже запах.
Очень часто портрет совпадает. Впервые такую колоссальную работу я увидел у Валерия Костарева, когда он вел дело Попкова и четко определил, что человек худощавый, спортивный, приятной внешности, легко входит в доверие — вероятно, работает в полиции или МЧС, потому что люди с доверием садятся к нему в машину. Он все это установил, когда в деле были только тела убитых.
Если ты любишь свою профессию, то все это оседает у тебя в голове. Допрос превращается в партию в шахматы — ты наперед знаешь, что скажет человек. Это интересная игра.
— В 2019 году вы расследовали дело Павла Шувалова, известного как «тулунский маньяк». В СКР отмечали, что на его счету по меньшей мере 27 преступлений, сам он говорил о сотнях. Сколько же жертв?
— Мы начали расследовать в 2018 году, в 2019-м поймали, а в 2021-м направили в суд. Было 27 эпизодов, два убийства, но в суд ушло только семь, по остальным истекли сроки давности.
Сколько их на самом деле — не знает даже он сам. Когда я его спрашивал, он отвечал: «Да что их считать-то, баба и баба».
Но эпизодов у него очень много, по большинству их них потерпевшие просто не писали заявление, боялись, что соседи узнают.
— За 20 лет работы в следствии изменился ли как-то ваш взгляд на преступность? Что делает людей преступниками, маньяками?
— Причин, которые превращают человека в преступника, массы. Если взять экономику — это жажда наживы. В части сексульных преступлений — многое идет от воспитания. По большому счету раньше зла тоже хватало, просто об этом реже говорили. Если окунуться в историю, то маньяки и убийцы были и в царское, и в советское время.
— Разочарование в людях не наступает, когда приходит это осознание?
— Нет, я по-прежнему с любопытством наблюдаю за людьми: в электричке, на улице, в метро. Очень люблю наблюдать за пассажирами в самолете — беру места в начале и смотрю в конец салона. С кем-то пересечься взглядом — сразу глаза прячет. Очень часто видно непростых людей.
Пока это любопытство сохраняется, работа приносит удовольствие.
Евгений Карчевский — полковник юстиции, с 2022 года — заместитель руководителя первого отдела по расследованию особо важных дел Следственного управления по Иркутской области. В 2019 году указом президента России награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени.
