Вечера на хуторе близ промзоны

Вышла книга киевского писателя Алексея Никитина «Victory Park»



Обложка книги «Victory park» Алексея Никитина

Обложка книги «Victory park» Алексея Никитина

Издательство Ад Маргинем
Вышла книга русскоязычного киевского писателя Алексея Никитина «Victory Park» — игровой и насквозь лирический роман о конце СССР с пародийно-криминальным оттенком.

Конец 1980-х. Киев. Цветут каштаны, власти воруют, народ пьет, обнищавшее «государство вечных очередей» разваливается на глазах. В парке «Победа» вернувшиеся с фронта афганцы приторговывают анашой и чинят аттракционы, фарцовщики едят манты со сговорчивыми милиционерами, а подпольная банда подростков штудирует в землянке тексты Ленина и готовит очередную социалистическую революцию. Однажды студент-библиофил по фамилии Пеликан из почтенного семейства археологов задумывает подарить своей ветреной подружке Ирке новенькие кроссовки-«пумы» на день рождения, из-за которых эскапический роман Алексея Никитина вдруг превращается в остросюжетный детектив с бандитскими разборками, убийством и разбивающимися судьбами.

Помимо писательства Алексей Никитин, физик по образованию, поставлял в Японию химические материалы и разрабатывал саркофаг для ядерного реактора в Чернобыле.

К сегодняшнему дню он написал несколько незлобивых, но и не очень громких повестей и романов, действие которых вновь и вновь разворачивалось в его родном Киеве.

В романе «Маджонг», например, он столкнул гоголевскую Русь с постсоветской Украиной за столом в уличной кофейне и впервые нащупал магистральную для своего творчества идею. Маджонг — бесконечная игра, правила которой давным-давно всеми забыты, — стал метафорой, развернувшейся сразу на несколько его текстов. В романе «Victory Park», рукопись которого еще до публикации попала в лонг-лист «Нацбеста» и в финал Русской премии, он рисует ту же самую позднесоветскую опереточную действительность, суть которой формулирует один из его героев: «Ты ищешь смысл, а смысла в этом нет — когда-то он был, но давно выветрился. Осталась традиция».

«Victory Park» — тоже игра, но вполне осмысленная и подчиненная авторскому диктату.

Роман то неспешно повествует о зарождении нового капиталистического мира на месте догнивающих коммунистических руин со столицей в парке «Победа», который местный криминальный авторитет называет «отлично налаженным и безупречно работающим предприятием». То огорошивает терпким коммунальным эросом с привкусом малосольных огурцов и докторской колбасы.

При этом язык не поворачивается дать роману односложное жанровое определение. В нем можно разглядеть социальный детектив об убийстве фарцовщика-одиночки и уголовном деле, от начала и до конца сфабрикованном местной милицией. Можно — поколенческий роман о двадцатилетних ветеранах Афганской войны, одни из которых сбывают наркотики в парке, другие их употребляют, а третьи — замышляют государственный переворот.

И все это — на почве вскрывшейся вдруг идеологической пустоты.

Девяностые в русскоязычной традиции принято наделять эпитетами «голодные», «буйные», «кровавые» и рисовать не знающим собственных границ балаганом истории. Или вслед за Пелевиным — галлюцинаторным миром хищных «креаторов», конструирующих новую русскую ментальность из чего придется. Никитина, кажется, миновала потребность обличать пассивность общества и невежество его тиранов, грустно вздыхать или хихикать, прикрываясь комичными диалогами обывателей из народа. Он и впрямь любуется уже многократно воспроизведенным в своих текстах миром, не скатываясь при этом в неуместную сентиментальность.

Его «Victory Park» предстает разросшейся лирической поэмой, галереей образов и случайных этюдов, скроенных в единую пеструю ткань, — данью медовому малороссийскому романтизму с советской спецификой, лишенному, к счастью, той экзотической разухабистости, от которой бросало в дрожь Набокова. Текст удерживается на плаву отнюдь не за счет сюжета, а за счет игры — с интонациями, мифологией быта, с историей, которая начинается Рюриком, а завершается квасящими фарцовщиками на кухне в панельной пятиэтажке.

Причем ни тем, ни другим, ни третьим Никитин не злоупотребляет.

Он вписывает своих персонажей в понятную систему культурных и географических координат: они прогуливаются по Крещатику, выискивая у знакомых букинистов «Остров Крым» опального Аксенова, покупают наскоро сшитые в Ереване джинсы, работают на газоперерабатывающих заводах и обедают в ресторане со звучным названием «Олимпиада-80», из-под полы торгующем паленой водкой.

Среди них — величественный былинный прорицатель дед Багила, олицетворяющий собой патриархальный (если не родоплеменной) уклад и заявляющий однажды внуку: «Все полезное уже заложено у тебя в генах. И в инстинктах. А остальное — мусор, просто мусор… Выдумки, сплетни, пропаганда», щеголеватый майор Бубен, крышующий наркобизнес, легион афганцев-фронтовиков — настоящих эпических героев трудной судьбы. Их истории напрыгивают друг на друга, переплетаются, образуя замысловатые повествовательные узоры, но ни одна из них так и не становится доминирующей сюжетной линией романа.

Попытка сделать смысловым центром романа не личность, а место все же обескровила его, лишила конфликта.

Маленькие потребительские страсти персонажей в результате оказались лишены эмоциональной мощи, их любовные драмы — ограничены кухонными склоками, а добровольной уход умницы-студента из физтеха в Афганистан превратился в пародию на каждодневный советский героизм. Едва ли кому-нибудь из них достанет силы вжиться в нарождающийся новый мир. Уже сейчас они — рудименты эпохи, обреченные пополнить череду провалившихся в зазор между двумя эпохами лишних людей.

Никитину, однако, одинаково чуждо суровое правдорубство и горький сарказм — все то, без чего традиционно не обходится литература о бесславном конце СССР. Интеллектуальность его прозы соседствует разве что с беззлобной иронией и пассажами, которыми бы гордился Довлатов: «Я уж не говорю о свободе слова, о ней я предпочитаю свободно молчать».