Третий год подряд Вонг Кар-Вай становится олимпийским мишкой Каннского кинофестиваля: в позапрошлом году он показывал здесь свои «2046», в прошлом году — кадр из его фильма болтался над городом с надписью «Пятьдесят девятый Каннский», а сам он был председателем жюри. В этом году над городом болтается сам Кар-Вай — и еще человек семь, среди которых тетечка-цветочек Жюльетт Бинош, Педро Альмодовар с высунутым языком, предельно cool Брюс Уиллис и похожий на зомбака Сэмюэль Л. Джексон. Постер юбилейного Канна снимался в прошлом году, всех участников забавы заставляли прыгать, в прыжке их и засняли. Смысл постера явно не в том, чтобы собрать весь цвет кинематографа. Скорее, Канн пытается доказать, что фестиваль — дело веселое, несерьезное, в лучшем случае точка взлета для всяких Брюсов Уиллисов, а вообще, мы тут собрались похулиганить.
Хулиганство началось с фильма, открывающего фестиваль. «Мои черничные ночи» все того же Вонга Кар-Вая разочаровали почти всех критиков, кроме разве что трепетных дамочек, забывших в самолете недочитанную книжку из серии «Любовные романы».
Кар-Вай снял свое фирменное китайское кино на американском материале, взяв на главные роли Нору Джонс, Джуда Лоу и Натали Портман, и, на первый взгляд, получилось совсем бессмысленно. Героиня, расставшись с возлюбленным, каждый вечер ходит в забегаловку с русским названием «Ключ», где общается с очаровательным владельцем и ест черничный пирог — потому что черничный пирог всегда остается в конце дня нетронутым, его никто никогда не заказывает. Потом вдруг она все бросает, почти год катается по Америке, работает официанткой в забегаловках и наблюдает за разнообразными драмами. То мужик-алкоголик грозится убить свою бывшую жену, а потом кончает с собой, то девка — любительница казино — обещает героине свою машину, так что какое-то время они едут вместе и пытаются научить друг друга жизни. Потом героиня возвращается в «Ключ», в Нью-Йорк. Финальный поцелуй томительно красив. Ну и что все это было?
Ну, для начала, это был Кар-Вай. Весь его жидкий огонь, медленные взгляды, неоновые рекламы, поезда метро, протыкающие пространство.
Невозможно придумать более точную, красивую и пошлую метафору желания, чем мгновенно тающее на черничном пироге мороженое.
Просто когда он снимает то же самое про китайцев, мы заворожённо наблюдаем за чужой жизнью, а когда он снимает про американцев, он сам становится чужаком. Может быть, поэтому фильм переполнен забегаловками: это первое, что видит чужак в чужой стране. И не зря так много эпизодов снято через стекло — окна и двери забегаловок: Кар-Вай подглядывает. По его собственному признанию, он боялся оказаться смешным, не понять мотиваций героев. «Ведь у китайского поцелуя совершенно другой смысл», — объяснял Кар-Вай. Так что он постоянно задавал актерам вопросы, правильно ли он все понимает.
Он все понял правильно.
«Черничные ночи» — это путешествие чужака по американскому кино, все то, что зрители представляют себе при слове «Америка»: ночной бар, призрачные поезда метро, небоскребы, шоссе посреди бескрайней земли, поездка в Лас-Вегас, две бабы в автомобиле, тоска по отцу, удваиваю ставку, анонимные алкоголики — все, что вы знали об Америке, но боялись поверить. А взяв на главную роль чудесную блюзовую певицу Нору Джонс, Кар-Вай сделал еще один, неочевидный ход, оправдавший всю его показную наивность: его сценарий можно петь как блюз. Жена ушла, любимый бросил, отец умирает, я проиграла все, что у меня было, поехали скорее, мама, я не могу больше пить. И как только понимаешь, что перед тобой двухчасовой блюз, сразу становится слегка грустно и очень приятно. Когда хорошему китайцу плохо, он снимает «Черничные ночи».
А вот когда русскому хочется, чтобы было хорошо, он снимает «Изгнание» — претенциозный, затянутый, загадочнорусскодушный лубок на продажу фестивальному зрителю.
Звягинцев умудрился сделать клон своего «Возвращения» (если вы соскучились по детям, читающим Библию, то вам сюда), но при этом клон настолько конъюнктурный, что, когда в самом конце на экране запели бабы, работающие в поле, кто-то из русских журналистов громко сказал: «Б..».
История происходит вне времени и пространства — безджинсовое нигде, со старыми телефонными аппаратами, надписями латиницей и неопределенными автомобилями. Муж, жена, двое детей, брат мужа. Жена признается мужу, что беременна, и что ребенок не от него. Муж уговаривает ее сделать аборт. Она делает, после чего кончает с собой. Брат приезжает улаживать дела (он вообще, судя по всему, «улаживатель дел»), но падает с инфарктом. В последние полчаса выясняется, что все врали, ребенок на самом деле мужа, «но и не только его, все мы — дети не только наших родителей». Все это мучительно долго, герои медленно поворачиваются и еще медленнее ходят, вставая непременно так, чтобы экран был разделен ими на три части — потому что режиссеру в свое время рассказывали о золотом сечении.
Получается действительно очень красиво.
Почти идеально красиво: все эти холодные цвета, геометрически безупречные пейзажи, блестяще выстроенные кадры. Но история настолько, простите, дебильная, что в самый трагический момент, когда герою Балуева говорят: «У тебя инфаркт», — а только что в соседней комнате умерла жена его брата, вы прочувствовали трагизм ситуации? — в зале раздается здоровый ржач. Ну и, конечно, снимать историю о том, как Иосиф страдает, узнав, что Мария беременна не от него, и просит ее избавиться от ребенка, можно лишь в том случае, если не тыкать зрителю в лицо библейскими аллюзиями на каждом шагу. Одна фраза «мы должны похоронить Веру», произнесенная трагическим голосом, вызывает рвотный рефлекс. Нет, черничные ночи Кар-Вая гораздо, гораздо прекраснее наших дней.
На премьере «Зодиака» Дэвида Финчера народ толпился как в очереди за прекрасным. С балкона, сверху, черные фраки и голые спины выглядели так, как будто все эти люди пришли провожать «Титаник» и он вот-вот начнет отплывать.
