Господи, здесь ошибка

Открылась выставка Владимира Янкилевского — классика «другого искусства», выбравшего в союзники науку.

Московские нонконформисты продолжают триумфальное возвращение в Россию. Только за последние полгода в Москве прошли выставки Франциско Инфанте, Виктора Пивоварова, Комара и Меламида. Недавно открылась выставка Оскара Рабина. Вчера в этот ряд добавилось имя Владимира Янкилевского. Его ретроспектива «Мгновение вечности» открылась в фонде «Екатерина», устроившем выставку совместно с питерским Русским музеем, куда выставка перекочует в конце июня.

На титульном листе специально изданного по такому случаю каталога значится «под патронатом посольства Франции в Российской Федерации». Странная формулировка, означающая то ли надзор, то ли поддержку. Что ж, очевидно, и на то и на другое Франция имеет право, так как Янкилевский живет там с 1992 года. Правда, на вернисаж посол Франции не пришел, ограничившись приветственной статьей в каталоге.

В принципе, Янкилевский — художник со счастливой судьбой.

В его жизни было бесчисленное множество выставок, групповых и персональных, и даже три ретроспективы — в 1978-м, 1987-м и 1995-м. Но нынешняя — самая большая в жизни художника. Чтобы собрать все его работы из частных коллекций и музеев всего мира, потребовалось почти два года. На выставке представлено более 70 произведений начиная с конца 1950-х и по сей день. Янкилевский признался, что он, как и зрители, впервые видит все свои вещи, собранные в едином пространстве.

Обозначить Янкилевского как «шестидесятника», значит, не сказать о нем ничего. Выпускник «Полиграфа», он в отличие от многих своих друзей, не занимается иллюстрацией, а сразу обращается к живописи. В 1962 году участвовал в знаменитой выставке в Манеже, на которой Хрущев крыл матом представленных там художников и все современное искусство (забавно, что спустя 45 лет выставка Янкилевского проходит на Лубянке, в непосредственной близости от «главных органов» страны). В 1974-м случилась не менее знаменитая бульдозерная выставка.

Эти два события примерно ограничивают период, в который сформировалось явление, вошедшее в историю искусства под названием «русский нонконформизм», или «неофициальное искусство», или «другое искусство».

Точнее всего это можно определить как формирование особой интеллектуально-художественной среды. Представители различных областей культуры — науки, изобразительного искусства, музыки, литературы — пытались осмыслить посредством новых художественных практик социокультурные, политические, научные изменения, происходившие тогда в стране и в мире. Янкилевский сразу становится частью этого круга и активным участником процесса. Его связывают дружеские отношения со многими ныне известными художниками — Пивоваровым, Кабаковым, Штейнбергом и другими.

Но примерно с середины 70-х в этой среде начинают появляться «мутации». Происходит это помимо всего прочего за счет межкультурного «скрещивания»: некоторые из художников больше связывают себя с литературой, другие — с политикой и идеологией, кто-то с религией, а кто-то с эзотерикой. Так зарождаются московский романтический концептуализм, соц-арт, особый вид советского поп-арта и другие направления.

Янкилевский выбирает в союзники науку.

Есть такой старый анекдот о том, как Эйнштейн попадает на небо, и Бог в знак особого уважения и признания показывает ему формулу мира. Эйнштейн увлеченно начинает листать толстенный фолиант и вдруг возбужденно кричит: «Господи, здесь ошибка!» «Я знаю», — грустно ответил Бог. Янкилевский еще в молодости ощутил эту ошибку в мироздании и с тех пор последовательно и почти фанатично пытается исправить ее. Не удивительно поэтому, что его старые работы начала 60-х смотрятся также актуально, как и работы последних лет. Только тверже и уверенней становится рука. Происходит это не только потому, что совершенствуется мастерство автора, но и потому, что крепнет уверенность в избранном пути.

В этом контексте зрителя не должна пугать некоторая патологичность образов, как содержательная — искаженные человеческие фигуры, страшные лица, части тела, так и формальная — разрывы, рваные дыры, жесткая фактура.

Художник пытается добраться до первооснов, найти базисные элементы. А затем в неком алхимическом действе соединить все обратно. Его холсты и объекты действительно являются воплощением поиска философского камня (или древа познания, или древа жизни?) — здесь и время, и научные формулы, напоминающие магические знаки (или наоборот). В этот состав добавляются, конечно же, цвет, форма, материал. Поэтому излюбленной формой художника является триптих и пентаптих, в которых по-разному соединяются живописные холсты, ассамбляж, объекты, объем и плоскость, время и пространство. Даже название выставки — тоже своеобразный диптих, соединивший мгновение и вечность.

Но в центре всегда находится человек. В центре или внутри, как в серии «Двери», которые, скорее, шкафчики, в открытом виде являющие собой тоже триптих. В любом случае человек — это тот «пятый элемент», который необходим художнику для успешного завершения его миссии.