Слушать новости
Телеграм: @gazetaru
Мнение куска мяса

Дневник ММКФ

Фото: ceskatelevize.cz
Московский кинофестиваль: сравнение шедевров плоти, французский народ в лице араба, безумный Шванкмайер, если душа слабее тела — надо ослабить тело.

Фестиваль дал нам редкую возможность сравнить голую Сельму Хайек с голой Моникой Белуччи. У голой Сельмы Хайек талия тоньше, у Моники Белуччи изгибы плавнее. У Сельмы Хайек задница торчит по-мексикански, а не агрессивно выпирает по-европейски. Грудь у обеих девочек выглядит весьма жизнеутверждающе, и можно еще поспорить, чья при беге трясется занимательнее.

Но главное отличие между этими шедеврами плоти — что Сельма Хайек в фильме Роберта Тауна мокрая и в океане, а потом умирает от чахотки, а Моника Белуччи в фильме Блие сухая и не умирает.

Чахотка накрывает красавицу в драме «Спроси у пыли». Колин Фарелл играет писателя в Лос-Анджелесе времен Великой депрессии, фильм поставлен по роману Джона Фанте, и из общего уважения к Фанте, Америке, проблемам расизма и романтически настроенным мальчикам, мечтающим о карьере великих писателей, я больше ничего об этом фильме не скажу. Но если бы Хайек умерла пораньше, а не через 116 минут фильма, у зрителей было бы время сходить на какую-нибудь выставку, повысить свой культурный уровень. В Новинском пассаже, к примеру, открылась выставка фотопортретов работы Федора Бондарчука. Говорят, неплохая.

Милое французское кино «Как все» — один из претендентов на приз зрительских симпатий. Если, конечно, зрительские симпатии не отвлекутся на знакомую речь израильской «Полурусской истории» про мальчика и танцы.

После показа израильского фильма пожилые дамы утирали слезы и объясняли таким же плачущим пожилым дамам: «У меня там подруга, мне все это так близко, я так переживаю!»

У француза Пьера-Поля Рендерса нет соседей в Израиле и задницы Белуччи. Но есть все остальное для ловли зрителей: разухабистая вуайеристская история в духе его предыдущего фильма «Влюбленный Тома», герой, который вызывает то жалость, то восхищение, то отвращение, хорошенькая героиня; наконец, весь французский народ в лице молодого араба Джалиля.

Джалиль — выразитель мнения большинства, обладатель «средней температуры по больнице», он всегда делает то, что сделало бы большинство французов. Он, сам того не зная, становится подопытным кроликом: его новую квартиру начиняют видеокамерами и микрофонами, к нему подселяют очаровательную блондинку и начинают тестировать на нем новые продукты. Самое в этом поразительное даже не то, что среднестатистический француз оказывается арабом, хотя на самом деле арабов во Франции всего процентов 8–10.

Самое поразительное: в конце выясняется, что герой-араб не выражает мнение большинства, а предопределяет его, заставляя всех французов делать то, что делает он. Мы надеялись, что смотрим забавную социальную сатиру, а напоролись на политическое высказывание.

При переполненном зале показывали «Безумие» Яна Шванкмайера, кино абсолютно шванкмайеровское, но удивительно при этом усталое и горькое. Маркиз де Сад сочетается здесь с Эдгаром Аланом По (в частности, с сюжетом «Системы доктора Тарра и профессора Фезера» — рассказа, с которым кино заигрывает уже почти сто лет) так же непринужденно, как вырезанные языки вползают в белые буйволиные черепа, а автобус отходит от остановки одновременно с каретой. Потому что для безумца существует лишь одно время действия: всегда, сейчас, все-равно-когда. Самый сильный ход — не рассуждения сумасшедшего о Боге, не история о том, как пациенты взяли верх над санитарами и посадили их в клетку, и даже не о том, как милый мальчик, выпустив санитаров, пришел от хаоса к такой версии порядка, которая даже хуже хаоса.

Самый сильный ход — появление режиссера на экране перед началом фильма. Он сразу говорит: то, что вы сейчас увидите, не является произведением искусства, это рекламный ролик массового самолюбования, попытка понять, как нужно управлять нашим сумасшедшим домом.

И само это высказывание уже становится произведением искусства, нам подмигивает уставший бог, начальник местной психушки, открывший наши палаты и предоставивший нам полную свободу не отрываться от экрана. Свобода и безумие, хаос и порядок, Бог и грех, душа и тело — если душа слабее тела, то, по мнению одного из героев, надо ослабить тело. По мнению другого — позволить телу делать все, что ему захочется. Мнение кусков мяса, отрезанных языков и вырезанных глаз, которые с восторгом бегают, совокупляются и общаются друг с другом в интерлюдиях между эпизодами, никого не интересует.

Эти куски мяса — мы.