Андрей Иконников — журналист крупной московской газеты, лауреат премий, пьяница и маменькин сынок, которому автор не преминула подарить ценимое в ее кругу княжеское происхождение. Он живет вольготно, несмотря на издержки времени, и доволен судьбой, забросившей его на «Седьмой этаж». Это имя собственное, подобное «шестому этажу» на улице Правды, где зимой этого года сгорела редакция «Комсомолки» и где написавшая книгу Ольга Кучкина проработала почти 50 лет.
Ее пылкая привязанность к «этажу» с необходимостью передалась главному герою романа. За ним не угадывается никакой конкретной фигуры, у книги нет установки на сведение счетов и подведение итогов.
История поздней империи, перестроечного восторга и периода первоначального накопления — канва разработанная, шить несложно и все еще интересно. Тем более что есть еще ресурс точек зрения.
Журналистская точка зрения особенно любопытна — в этой области все изменилось до неузнаваемости. Высокий светский статус, величавая скорость работы, обязательное проникновение в тему, служебные командировки, готовность быть чуть ли не в лицо узнанным в провинциальной гостинице — все это давно в прошлом.
Автор и герой в один голос называют нынешнее положение вещей смертью Большого Стиля.
Что ж, неплохая самооценка. Вероятно, даже заслуженная. Желание взвинтить на себя цену, подчеркнуть свое место в истории — характерная черта погруженной в себя интеллигенции. Андрею Иконникову мало того, что его уважают и считают знаменитым. Его не отпускает мысль о том, что жизнь прожита зря. Негативная авторефлексия заполняет собой почти все пространство романа.
И это очень достоверно. Быть исключительным и значит — не быть со всеми. Поэтому лишний человек не может вдруг взять и превратиться в нужного. Для этого он слишком приподнят над прочими. «Высшее может понять низшее, потому что помнит его и помнит свой подъем. Как же низшему узнать высшее, когда оно не помнит, не знает и оттого не понимает?» Эти ясные слова произносит мать Андрея, не имеющая разлагающего опыта газетной работы...
Андрей очень старается отличаться от других (валюта, ценимая интеллигенцией повыше денег). Как следствие, его сознание засорено тошнотворными общими местами, когда-то составлявшими золотой фонд советской публицистики.
«Такой жизни, как во глубине России, с ее изумительно выживающими и губящими себя мужиками и бабами, стариками и старухами, детьми-самородками, природой самородящей, этими же мужиками и бабами губимой, с их азартом и забытьем, их подъемом к небу в любви, труде, воровстве и пьянке и ударами о дно — такой жизни больше не было нигде в мире». Или чуть выше: «О племя собратьев, собкоров любой центральной газеты! Скромные Растиньяки в первые минуты пребывания в центре и разудалые Стеньки Разины — в последние. <…> Собкоры — герои. Преодолевая внутреннего супостата, то бишь себя, свою апатию и лень, они героически одолевали супостата внешнего, бюрократа, гада и подлеца».
Утомительная пошлость из самых искренних и чистых побуждений — основная проблема героя, которому почему-то хочется во всем дойти до самой сути, не подозревая, какое на дворе тысячелетие.
Точнее, не желая подозревать. Из Америки в Москву возвращается дочь, уехавшая туда в младенчестве вместе с матерью — пустой и ветреной женщиной, брак с которой распался, не успев наладиться. Андрей выводит Олю в свет, знакомится с ее новыми приятелями, в общем, выявляет конфликт поколений. Отмечает в речи ребенка кальки с английского, хотя, к примеру, «разноречивый» — это калька не с английского, а с немецкого, да и то widersprehend значит в первую очередь «противоречивый». Верно замечено: журналист должен быть более самоуверен, чем образован.
Притворно жалуясь на отставание от времени, он читает дочери «новую» поэзию. В ее роли почему-то выступает «Невеста» Глюкозы — там, где она будет «вместо, вместо, вместо нее…». Такая вот, знаете, каша в голове у растерянного старшего поколения.
Такое бывает с тем, кто привык мерить мир по себе, а теперь недоуменно озирается, но продолжает упорно поклоняться обветшавшему «Современнику» и считать газету «Комсомольская правда» достойным изданием. А что еще делать? Новому все равно поверить не удается, да и где оно? Чем ближе к концу романа и к нашему времени, тем меньше достоверности и больше стилистической тяжести, как будто текст слабеет вместе с несчастным героем. В конце он сходит с ума при совершенно карикатурных обстоятельствах.
Правда, появляется оправдание внешне неудачному названию. Андрея выбрасывают за борт теплохода, где проходит вечеринка в честь юбилея главного редактора — дамы, начинавшей с внештатной должности его любовницы. Бессмысленная, преувеличенная бесчеловечность, якобы свойственная новому времени, обнаруживает авторскую растерянность. Свежо предание, что стали хуже нравы… Интеллигенция сыграла себе очередной похоронный марш.
Ольга Кучкина. «Этаж, или И сомкнулись воды». М.: Время, 2006.
