Любой известный человек желает убить своих поклонников. Всех. Но по одному. Чак Паланик не исключение. Судя по его недавно вышедшему роману «Дневник», достали его весьма качественно.
«Все восковые фигуры острова Уэйтенси стоят на коленях вокруг Мисти. Таперы, Бёртоны и Нимены, все они закрыли глаза, сплели пальцы и просят Господа заставить ее рисовать. Все они думают, что у нее есть какой-то таинственный дар, способный их всех спасти.
А Мисти, единственный нормальный человек среди собравшихся, она хочет лишь… ну, она хочет выпить.
Пара порций спиртного. Пара таблеток аспирина. Повторить.
Ей хочется крикнуть, чтобы все заткнулись и подавились своими чертовыми молитвами.
Если ты уже немолода и понимаешь, что никогда не напишешь картину, которая тронет и вдохновит людей, действительно тронет, взволнует их и изменит их жизнь… Если ты понимаешь, что любая твоя картина лишь добавит посредственного говна миру, и без того погребенному посредственным говном… Если ты сознаешь, что тебе уже пятый десяток и ты исчерпала свой богом данный потенциал, — что ж, твое здоровье.
Намахнули. Вздрогнули. Большего счастья тебе не светит».
Паланика, конечно, можно понять. Наплевав в рожу современности в «Бойцовском клубе», он влюбил этим в себя ту самую современность по уши. Она с деревянным стуком бухнулась перед ним на колени и мазохистически взвыла перед мгновенно назначенным пророком контркультуры. И каждую новую книгу, будь то «Удушье» или «Колыбельная», «Уцелевший» или «Невидимки», встречает одними и теми же воплями: «Еще! Еще «Бойцовского клуба»! Покажи им, Чак, порадуй нас!».
Послать фанатов по известному адресу сочинитель не решился. Вместо этого он написал «Дневник» — книгу, сделанную в фирменном стиле Паланика, но абсолютно не в его духе; он, похоже, решил объясниться. Нонконформизм никуда не делся, и атрибутов брутальной прозы в книге более чем достаточно. Вопрос только в том, для чего они понадобились Паланику на сей раз.
«Дневник», он и есть дневник. Дневник сорокалетней толстой официантки.
Знакомьтесь, Мисти Уилмот, лузер.
Когда-то она была одной из самых многообещающих студенток художественного колледжа, но недоучилась. Влюбилась, залетела, бросила колледж, вышла замуж и уехала с мужем на остров Уэйтенси, заселенный нищающей аристократией, потомками американских первопоселенцев. А там довольно быстро загнала свою жизнь в тупик, обставленный всеми атрибутами неудачницы — выжившей из ума сукой свекровью, необходимостью убирать чужое дерьмо, потому как венцом карьеры стала профессия официантки-горничной в пансионате, растущей и все более отдаляющейся дочерью, кучей долгов, выселением из фамильного дома. В довершение ко всему муж даже покончить с собой толком не смог и теперь лежит в коме с заклеенными пластырем глазницами, чтобы радужная оболочка не высыхала.
Вот ему-то и адресуется этот дневник, в котором Мисти докладывает затерявшемуся между тем и этим светом благоверному обо всем, что происходит за время его отсутствия. И жалуется, беспрерывно жалуется на свою главную проблему: почему-то все вокруг убеждены, что на самом деле Мисти — гениальная художница. Все соседи беспрестанно поют ей об этом, требуя вернуться к рисованию. Даже не догадываясь, что незадачливый коматозник Питер Уилмот если чему и успел научить свою жену, так это аксиоме «не бывает шедевра без страдания». И однажды Мисти не выдерживает и достает забытый этюдник…
Это, пожалуй, первый роман Паланика, направленный не наружу, а внутрь.
Где он не требует переделать мир, предпочитая пристально глазеть внутрь себя. Когда автор начинает препарировать творчество и вдохновение — это настораживает. Как правило, о писательском ремесле начинают рассказывать тогда, когда больше рассказать не о чем. Когда все, что было внутри, автор из себя уже выложил, всем уже поделился. Надо сказать, для пессимизма есть основания: впервые со времен своего первого романа «Невидимки» Паланик пишет от лица женщины, и пишет тем самым отрывистым и ломаным слогом своих ранних работ — не то регресс, не то нарочитая самопримитивизация.
Но есть одно «но». Конечно, читателю легче дать, чем объяснить, почему ты этого не хочешь делать. Паланик попытался сделать и то и другое одновременно — и с успехом. А вдруг да и впрямь кончивший читатель задумается? В конце концов, всякая тварь после соития грустна.
Чак Паланик. Дневник. М.: АСТ, 2006.
