Апокалипсис вручную

Велимир Мойст  Фото: ГМИИ имени Пушкина 25.01.2006, 13:42
Фото: ГМИИ имени Пушкина

Открылась выставка рисунков Василия Чекрыгина — не успевшего переустроить вселенную художника, гения и визионера.

Выражение «На Бога надейся, а сам не плошай» мы привыкли понимать фигурально. В том смысле, что каждый сам кузнец своего счастья и пр. Примеривать же на себя фундаментальные божественные функции человеку не свойственно, если только он не пациент психиатрической клиники и не вождь какой-нибудь тоталитарной секты. Даже мысль об этом должна бы претить сознанию верующих. Но существовало в рамках православия одно учение, где предлагалось самостоятельно, вместо Бога, осуществить главную его работу – воскресить всех умерших. Да-да, речь о «Философии общего дела» Николая Федорова.

Воскресить во плоти поколения отцов, заселить ими окрестные планеты и открыть тем самым новую эру – вот настоящая задача-максимум для заблудшего человечества.

Вспомнить о русском космизме заставляет выставка художника Василия Чекрыгина в Пушкинском музее. Дело в том, что без федоровского учения о патрофикации и психократии (так бесстрастная наука поименовала цели этого утопического проекта) не уловить главной выставочной интриги. Говоря о себе: «Я не гений, но гениален», Чекрыгин подразумевал не какую-то отвлеченную гениальность наподобие той, что исповедовал его современник Игорь Северянин, а вполне практическую. Рисовал не для красоты, а во утверждение идеи. Так что его угольные и сангинные рисунки – не просто экстатические упражнения, это фрагменты будущей вселенской фрески, которой предстояло потрясти воображение масс. Вполне вероятно, что замысел не реализовался бы ни в каком случае, поскольку с большевиками такой каши все равно не сваришь. Но судьба решила эксперимент не затягивать. В июне 1922 года Василий Чекрыгин погиб под колесами поезда на перегоне Пушкино–Мамонтовка. Ему было всего двадцать пять.

Итак, еще один гений с короткой биографией. Перечень звезд русского авангарда и без него долог, можно было бы для удобства публики оставить Чекрыгина за скобками, чтобы не путать общую картину. Но никуда не денешься – у него в той картине законное место. Этот «сверхребенок», как его называли, в 13 лет сбежал из киевской иконописной школы в Москву, чтобы стать одним из первых футуристов.

Несмотря на юность, держался в компании независимо – например, не упускал случая попенять Маяковскому на отсутствие художественных способностей: «Тебе, Володька, дуги гнуть в Тамбовской губернии, а не картины писать». Маяковский в долгу не оставался: «Ну вот, Вася опять ангела нарисовал – нарисовал бы муху».

Но Чекрыгин ангела на муху променять решительно отказывался, из-за чего в итоге с футуристами и разошелся. Чем сбрасывать кого-то с парохода современности, предпочел величественную утопическую программу. Незадолго до гибели принял участие в организации общества художников и поэтов «Маковец» (с ударением на первом слоге – по названию холма Троице-Сергиевой лавры), но и там стоял особняком, не был ни на кого похож. Как сформулировали соратники в некрологе: «Его нельзя отнести ни к одному из существующих измов».

В том, что Чекрыгин с его талантом и одержимостью задвинулся на космизме, не было ничего удивительного. Тогда многие задвигались. Философия общего дела парадоксально микшировалась с верой в технический прогресс и марксистской революционностью. Например, под влиянием федоровского учения одно время находился Андрей Платонов – в его текстах можно найти множество «патрофикационных» мотивов. Удивительно другое: Чекрыгин всерьез рассчитывал найти поддержку своим планам у коммунистической власти. А как же? Мы ведь все за переустройство мира… Однажды сказал своему другу Льву Жегину: «Я пойду к Луначарскому, и если он не даст мне стены для фрески, повешусь в его кабинете». Добрейший Анатолий Васильевич пылкого юношу успокоил, стены никакой не дал, конечно, зато пристроил в детский театр оформителем. И это был еще оптимистический вариант – позднее наверняка бы пристроили в другое заведение.

Вот и оставалось Чекрыгину кропать свои визионерские листы дома, при свете керосинки. Собственно, почти все, что мы видим сегодня на выставке – плоды этих ночных бдений. Рисунки можно было бы назвать фантасмагориями, призрачными экспрессивными видениями, если бы не уверенное мастерство. По сути, они свободно соотносятся с некоторыми работами старых мастеров вроде Тинторетто или Рембрандта – здесь та же мистическая многофигурность, те же стыки темного и светлого (не при «Первом канале» будет сказано), тот же разлившийся на плоскости гипнотизм.

Любопытно, что процесс воскрешения из мертвых у Чекрыгина не лишен эротизма – здесь он явно расходился с учением Федорова, настаивавшего на грядущей бесполости. Но пафос все тот же: смерть есть ошибка природы, ее можно и нужно победить.

Охваченный этой идеей, художник не слишком беспокоился о технической стороне дела: потомки придумают, как и что, главное – обозначить цель. Так что давайте думать, будто каждое новое средство от насморка – еще один шаг к патрофикации и психократии…

Выставка собрана из двух источников – из фондов Пушкинского музея и частной коллекции Константина Григоришина, собравшего беспримерное множество чекрыгинских произведений. Он же спонсировал издание двух монументальных книг о художнике – монографии Муриной и Ракитина «Василий Николаевич Чекрыгин» и альбома с репродукциями из своей коллекции. Словом, все обстояло бы чудеснейшим образом, однако некоторый диссонанс возник из-за внучки визионера, проживающей в Гаване. Она прислала оттуда письмо, в котором выражена надежда на «справедливое решение всех вопросов о наследии художника». Расшифровывается этот пассаж тривиально: подарив часть наследия государству, внучка назвала три конкретных адреса – ГМИИ, Русский музей, Пермская художественная галерея. В Минкульте на волю дарительницы наплевали и передали все в Третьяковку. Кому пустяк, а кому личная драма. Вот вам и вся психократия с патрофикацией. Верь после этого в соборность и коллективный разум.

«Рисунки Василия Чекрыгина». В ГМИИ имени Пушкина (Волхонка, 12) до 26 марта.