Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Закрепощенные историей

01.10.2014, 08:12

Василий Жарков о том, почему прошлое для нас важнее настоящего и будущего

Постоянно ведя споры об истории, грезя возвращением прошлого, мы закрываемся от настоящего и возможного будущего. По большому счету мы просто не желаем ничего предпринимать, ведь все и так произойдет само собой, на очередном «витке истории», в бесконечное повторение которой мы почему-то искренне уверовали.

Очередной скандал в блогосфере и СМИ вызвали слова главы Конституционного суда Валерия Зорькина: «При всех издержках крепостничества именно оно было главной скрепой, удерживающей внутреннее единство нации». К комментариям подключились даже психологи. Такое впечатление, что этих слов все давно ждали. Ведь поговорить о том, как может вернуться крепостное право, сегодня куда актуальнее, чем обсудить, возможно ли в нашей стране развитие современных технологий и современного общества.

Если где-нибудь в Америке кто-то говорит сегодня о возможности возвращения рабства, то с большой долей вероятности это живущий там выходец из России. Остальные просто не обязаны такое помнить.

Конечно, у нас у всех хорошее образование. Мы много знаем. В отличие от Барака Обамы мы точно помним, что Крым был подарен Украине не в XIX веке, а в 1954 году. Да и вообще мы самая читающая страна в мире. Если у президента страны или посаженного в тюрьму олигарха появляется свободная минутка, и тот и другой первым делом берут с книжной полки томик Ключевского. Нужно ведь учиться, а учиться лучше всего, правильно, у истории. Не замечая при этом, что и сам Ключевский давно уже история.

Но нет сегодня для нас других историков, как и нет никакого «сегодня».

Учиться у истории легко и приятно. Главное — делать практически ничего не нужно. Все уже кем-то сделано. Владимир Святой принял христианство из Византии. Давайте поспорим, хорошо это или плохо? Это же ни к чему нас не обязывает, христианство-то давно принято, причем такое, какое есть, а многие с тех пор даже успели побывать атеистами. Однако спорить о «том» или «не том» христианстве всяко легче, чем поститься или всенощную стоять. Тем более легче, чем постигать основы рациональной философии.

Опять же можно поспорить о реформах, которые не мы делали. Все реформы делались, конечно, неправильно. Тут поспешили, там перепутали, здесь до конца не довели. Как приятно об этом говорить! Критикуя чужие ошибки, мы умнеем прямо на глазах. Мало того что мы можем популярно объяснить покойному Александру II или какому-нибудь графу Витте, где и в чем они были не правы, так мы же еще и не будем повторять их ошибки. Ну в смысле никаких реформ больше. А то, не дай бог, все опять повторится.

В прошлом покоится и главный наш ужас — русская Смута. В отличие от гоббсовской войны всех против всех она имеет особенность циклически повторяться. Мы так верим.

17 и 37 для нас не просто номера автобусных маршрутов. Среди русских Смут самая страшная произошла в 1917 году, а вторым всадником вместе с ней, как тоска и покой у Бродского, скачет «новый 37-й год».

И все наше общество по большому счету может быть поделено на тех, кто надеется на новый 1917-й, боясь повторения 1937-го, и, наоборот, тех, кто садистски-сладострастно предвкушает 1937-й, с ужасом понимая неизбежность 1917-го.

Двадцатый век, чего уж там, нанес нам всем тяжелую травму. Так что

прошлое состоит из сплошных демотиваторов. Реформы неудачные. Революция кровавая. Далее, выражаясь словами иммигрантского публициста 1920-х годов, «все как было, только хуже».

А потом и вовсе «революция пожирает своих героев». Отечественная война на этом фоне главное оправдывающее действие, Победа — единственный успех, а застой — благословенный короткий миг, когда можно в очередной раз перечитать Ключевского. Застой уже повторился и даже прошел, наш русский ум подсказывает, что теперь повторится и все остальное.

«Что делать?» — сам этот вопрос давно часть истории. Разбавив светлое Ключевское темным Иловайским, пышущие здоровым румянцем охранители-реконструкторы предлагают вернуть «Россию, которую мы потеряли». Чтоб как при Александре III или Николае I: конфетки-бараночки белорусского производства, Москва златоглавая, звон колоколов, гимназистки румяные и мужики в овчине с портретами государя, спутник всем людям доброй воли, либералам погром и черту оседлости, а Европе — жирный кукиш.

Да, и чтоб Сталин был снова с нами, как в счастливом детстве. Те, кто с такой картиной не согласен, выбирают между «банкетной кампанией» либералов и суровым подпольем большевиков. Однако ни «охранители», ни «либералы», ни «левые» на самом деле не сомневаются: впереди 1917-й, а потом 1937-й. Что ни делай! Оттого давно уже никто на Руси ничего не делает.

Можно, конечно, сбежать от всего этого. Если деньги есть. В Европу, о которой мы так мечтали. В дорогие советскому человеку «капстраны», куда нас не пускали, но о которых мы так много знаем благодаря книгам и кино. Европа Пуаро и «Сладкой жизни»: кафешка на углу, хорошее пиво, мартини со льдом, хромированные старые авто, джентльмены в котелках. Стоп! Какая еще толерантность? Откуда столько негров и арабов? Почему джинсы делают в Китае? Где Париж, который для нас снимали в Таллине? Увы, и в Европах большинство из нас ждет разочарование. Давно уже нет Европы 1930-х, и Европы 1960-х тоже, и 1970-е скрылись за горизонтом. Даже старик Депардье и тот теперь в Мордовии.

Настоящее нам нигде не интересно. Потому что «настоящее» для нас только то, что можно купить на антикварном рынке.

Что же, пока нефтяные деньги не кончились, можно баловать себя антиквариатом, отечественным и заграничным.

Согласно одному из расхожих штампов, Россию называют литературоцентричной страной. Однако вся та литература, которую мы изучали в школе и которой привыкли гордиться, давно уже стала историей. Именно в истории теперь наше все. И чем больше вокруг истории, тем меньше заметно настоящего, а будущее так и вовсе видеть никто не хочет. Да и зачем, помилуйте, раз история все время повторяется. Только вот вопрос, господа, а вдруг все-таки наше будущее не обязательно повторение нашего прошлого? Что тогда?

Перефразируя известную историческую метафору позапрошлого века, Россия после постигших ее бурь и катастроф выглядит как «больной человек Евразии». Те, кому Россию завещано беречь, недолго думая, израненного больного обездвижили и положили под капельницу. И пока измученная и усталая страна спит наркотическим сном, по капельнице течет ее история.