Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Любовь как случайная жизнь

28.01.2017, 10:08

Дмитрий Воденников о том, почему не стоит бояться сильных чувств

Иван Айвазовский. Пушкин на берегу Черного моря. 1887. Фрагмент Wikimedia Commons
Иван Айвазовский. Пушкин на берегу Черного моря. 1887. Фрагмент

«Приедается всё, лишь тебе не дано примелькаться», — написал Пастернак про море.

Цветаева была, как всегда, более категорична. Мечтала увидеть свободную стихию, как увидел ее Пушкин, стоявший на романтическом берегу (невероятно глупая картинка: Айвазовский живописал Пушкина на скале, скалу грызут волны, Пушкин, поправ твердь, отставил ручку со шляпкой, видимо, что-то декламирует — не веселый хулиган, безобразник и фрондер, а какой-то, прости господи, томный Бальмонт «Хочу быть дерзким»). Вместо всего этого великолепия в реальности Цветаева увидела серую полоску воды, скучную черную приземистую скалу с высоким торчком железной палки, которую к тому же зовут «лягушкой».

Серо-черная амфибия, проштрафившаяся царевна, представительница земноводных..

Была разочарована.

— Моря я с той первой встречи никогда не полюбила, — написала она. — Я постепенно, как все, научилась им пользоваться и играть в него: собирать камешки и в нем плескаться — точь-в-точь как юноша, мечтающий о большой любви, постепенно научается пользоваться случаем.

Теперь и море ей не угодило! Скажите, пожалуйста, какая цаца. Мужчин упрекала, Софье Парнок писала «вам было лень вставать из кресел» (а чё, в креслах удобненько! — при нашей-то погоде), хотела, чтоб друзьям швырнули в лицо проклятье про неподаренное розовое платье (с зеленым бантом, наверное, как у той чеховской героини), хозяев, у которых жила из милости, просила не хлопать дверьми.

В общем, вела себя сама как взбесившееся недолюбленное море.

С другой стороны, я ее понимаю. Я, например, первый раз море увидел в шторм. Но от этого больше его не полюбил.

Композиция моего разочарования была следующей.

Бабушка в виде Пушкина стояла на бушующем берегу. В закрытом советском купальнике, сером и скучном, как вся наша жизнь, на сиротском геленджикском пляже. Не могла войти в воду. Радостно вскрикивала. Я жался сзади. А вода в ненависти к нам — бледным московским людям — швыряла гальку на прохладный почему-то песок. В небе висели свинцовые тучи. А ведь нам обещали жару, черноморский переизбыток солнца, фрукты, настоящий, заслуженный размеренной однообразной жизнью, долгой московской зимой и тощей среднерусской весною курорт!

— Деточка! — сказала бабушка. — Посмотри! Вот, вот она, свободная стихия! Вот тут она впервые пред тобой! Вдруг катит волны голубые! И блещет гордою красой!

Волны были серо-буро-малиновые, на пушкинскую скалу этот задрипанный городской пляж не тянул.

— Буэ! — сказал я.

…Как написал в эти годы не известный мне тогда подпольный антисоветский поэт Всеволод Некрасов:

Первое мая

Потом
Черное море

Потом опять
Первое мая

Этакий круговорот. Из которого нет и не будет выхода. Оливье (подпольный поэт про Новый год забыл), елка, магазин «Детский мир» с отделом елочных украшений, «Ирония судьбы, или С легким паром», долгие скрипучие зимние каникулы (вероятно, в ангине), невозможность для родителей поехать дальше Прибалтики, осоловелый выход в школу, потом скука третьей и четвертой четверти. Ну и потом только — взорвавшийся белым и сильнопахучим чахлым буйством май.

И тут — такой подарок! Шторм, ветра и песок.

В общем, все было по-цветаевски. Но моря я не люблю.

Да, я знаю. Мы все вышли оттуда. Там зародилась жизнь. Но сперва — даже там ее не было. Планета вообще выглядела не как теперь на глобусе. Океан был зеленым из-за большого количества железа, а небо было оранжевым из-за малого содержания кислорода. Сама же поверхность Земли была черной. Растений не было и в помине, и Луна была ближе. И только огромные приливы и цунами омывали жалкую сушу. (Так ярость моей Чёрной луны — это астрологический термин, не ищите эту Луну на небе — омывает жалких предателей в моей жизни. И их все больше и больше. Интересно, почему?)

Но напитались тогда воды разгневанного океана полезными минералами, смываемыми с берегов, отдалилась Луна, угомонилась планета, и стала возможна в океане первая жизнь. (Вот она, польза гнева!)

И тиктаалик (представитель ископаемых лопастепёрых рыб из верхнего девона, имевших много общих черт с четвероногими) выполз из него.

Но море я все равно не люблю. Повторю это в третий раз.

Зато я люблю ссоры.

Во-первых, за то, что ссора определяет всё. Всё, что будет в дальнейшем. Показывает, по какому сценарию будут развиваться отношения между людьми. Например, в любви.

Вот представьте себе. Вы поссорились со своим возлюбленным (или возлюбленной). Вы побежали, всхлипывая, вперед, по табору улицы темной, от него, а он раз, развернулся и пошел к метро. Типа «перебесится дура, потом позвоню!». А что вы там одна среди теней и подворотен, в одном пуховичке, продуваемом близкой весной, без шапки («без головы», как говорила моя бабушка-Пушкин) — ему плевать.

«Эге!» — говорите вы себе. Значит, так и потом будет.

Или (если вы мальчик и поссорились с возлюбленной) звоните ей, а она молчит. Трубку не берет. Из друзей в фейсбуке вас выкинула. А в инстаграме написала, что умерла.

«Эге! — думаете вы опять-таки про себя. — А ведь потом будет только хуже. То же самое, но хуже. Чудес не бывает».

И будете правы.

Потому что если человек лгун, то он лгун навсегда. Если трус, то смелым не станет. Если кому-то с вами он в начале ваших отношений, когда еще не был свободен, изменял, то и вам потом изменит. Даже не сомневайтесь.

И этого не надо бояться. Просто идите вперед, в темные подворотни, в одном продуваемом коротеньком пуховичке. Любите лгуна, любите труса, любите предателя, только не обольщайтесь.

Потому что вся наша жизнь — это череда катастроф.

…Однажды в нас со всего размаху ударилась первая любовь. Как одна из протопланет в свое время ударилась в Землю. Удар этой первой любви был такой силы, что у нас (у Земли) образовался спутник (уже несколько раз помянутая здесь недобрым словом Луна). Сперва нам показалось, что этот удар и эта Луна — это исключительная и окончательная катастрофа. Ведь у нас снесло большую часть нашей земной (головной) коры, а возникшая в небе Луна закрыла полнеба. Но на поверку всё оказалось не так печально. Когда мы оправились от униженья, стряхнули с себя пыль и камни, вдруг выяснилось, что теперь у нас сместился угол наклона земной оси и благодаря этому у нас есть сейчас благословенная смена сезонов.

Дальше больше.

Раньше воспоминание об этом жизненном крахе висело у нас над головой. (Луна же была куда как ближе, чем сейчас, она была громадной.) И яростно шумели на нашей личной планете шторма и цунами.

Но потом всё успокоилось. Луна отдалилась от нас гораздо дальше. Да и сейчас всё больше удаляется.

Но пока она бушует, пока она ярится, пока гнобит нас, сотрясает, казнит — омоем же безблагодатную каменистую почву своей жизни яростью наших зеленых океанов.

Напитаем свое внутреннее море полезными минералами. Зародим в нем жизнь.

И однажды выберемся на сушу, осторожно ступая по мелководью нашими кривыми лапками с перепонками на конце. Проверим, обернувшись, кто идет за нами, а кто, надувшись, бежит прочь. Кто обрывает телефон (прям оттуда из океана: «Але, але! Ты уже вышел на сушу? Начал эволюцию? Вернешься ли обратно? А как же я?»), а кто нет.

Одернем продуваемый всеми ветрами короткий девонский пуховичок.

Двинемся, переваливаясь на коротких ногах, в глубь не изведанного еще мира. И заселим планету.