3 августа начинается фестиваль «Нашествие». В принципе название можно уже писать без кавычек. Потому что главным его хедлайнером, похоже, стала не музыка, а отношение участников к Министерству обороны, которое уже пять лет окучивает главный русский роковый (или роковой?) опен эйр. Но речь не о роке. Речь о том, почему в сегодняшней России стало немодно, а порой даже просто опасно публично выступать против войны. И о том, почему за последние 100 лет нашей истории отношение нации к войне несколько раз менялось на прямо противоположное.
Чуть больше ста лет назад — накануне и между двумя русскими революциями, в разгар Первой мировой войны, — большевики во главе с лежащим до сих пор в Мавзолее Лениным и Троцким публично призывали к поражению Российской империи и к дезертирству солдат с фронта. Естественно, такой пацифизм тогда воспринимался властями ведущей войну державы как антигосударственная агитация.
Первые два десятилетия советской власти прошли под знаком милитаристской пропаганды. Придя к власти силой и беззаконием, большевики быстро утратили свой прежний пацифизм. Но поначалу советское правительство совершило крайне редкий в российской истории акт публичного пацифизма и капитуляции, подписав 3 марта 1918 года унизительный Брест-Литовский (он же Брестский) мирный договор с признанием поражения России в Первой мировой войне. Впрочем, Брестский мир даже часть верхушки большевистской власти считала предательством. Хотя речь фактически шла о формальном поражении вступавшей в войну другой, уже исчезнувшей России и свергнутого царского режима. При этом царская семья и лично император Николай II к тому моменту еще были живы.
Тем не менее до начала Второй мировой войны 1 сентября 1939 года милитаристская риторика однозначно доминировала в советской идеологии. Причем не только потому, что советская Россия долго ощущала себя страной «в кольце врагов». Гражданская война, по официальной советской версии истории, кончилась только в июне 1923 года, а неофициально, например, в советской Средней Азии продолжалась еще почти 10 лет. Сталин переформатировал империю на новых идеологических основаниях, сколотил новый коммунистический интернационал и снова превращал Россию в один из центров мирового господства. Советские добровольцы (на самом деле — не очень «добровольцы») стали воевать за пределами страны.
«Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать». Воинственная страна, имевшая амбиции построить всемирный коммунизм — воинственная пропаганда. Все логично.
Во время Второй мировой войны и, особенно, после 22 июня 1941 года, национальный или государственный пацифизм в СССР стал невозможен по определению. Тут и обсуждать нечего. Надо было спасать страну и человечество от гитлеровской нечисти. «Вставай, страна огромная, вставай, на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой».
Официальная советская риторика радикально изменилась после победы над фашизмом.
Наступил мир, за который советская Россия заплатила невообразимую цену и который, естественно, хотела сохранить навсегда (хотя ничего «навсегда» ни в государственной истории, ни в человеческой жизни не бывает). Теперь до самого своего конца Советский Союз на словах будет яростно и решительно «бороться за мир во всем мире».
Самый точный ответ на поставленный поэтом в заглавии вопрос «хотят ли русские войны», давался уже в первой строфе: «Спросите вы у тех солдат, что под березами лежат, и пусть вам скажут их сыны, хотят ли русские войны». Страна, потерявшая во Второй мировой войне 27 миллионов жизней, больше не хотела воевать. Тогда эту непроизносимую цифру погибших (две с половиной сегодняшних Москвы по населению), естественно, не называли. Но простые люди и советское начальство прекрасно осознавали масштабы потерь — не случайно первая послевоенная перепись населения в СССР состоялась только в 1959 году, через 20 лет после последней довоенной.
За публичные призывы к войне в последние 45 лет советской власти можно было бы моментально схлопотать срок. Это не значит, что СССР вдруг радикально изменил внешнюю политику, перестал воевать или вмешиваться в чужие государственные дела. Была короткая война с Китаем на полуострове Даманский в 1969 году. Было обернувшееся в итоге катастрофой для СССР вторжение в Афганистан в 1979-м. Но официальная риторика советской власти (и в этом она совпадала со взглядами даже диссидентов — никто из них не призывал к войне как к способу решения проблем страны) неизменно оставалась «миролюбивой».
Более того, как раз «миролюбивая внешняя политика нашей страны» противопоставлялась в советской идеологии «проискам и преступлениям американской военщины». Это они, империалисты — агенты войны. А мы, советские люди — посланцы мира. «Голубка» Пабло Пикассо стала визуальным символом I Всемирного конгресса сторонников мира и одним из главных элементов советской пацифистской пропаганды 50-60-х годов ХХ века. А сам Пикассо — большим другом советской власти.
Советские люди осознавали (из тех, кто вообще был способен что-либо осознавать) эту двойственность – борьбу за мир на словах, с одной стороны, и готовность в том числе силой оружия доказать свой «геополитический статус» в любой точке мира, с другой. Поэтому, например, один из главных пацифистских лозунгов «Нам нужен мир» обыгрывался в советском анекдоте про завещание товарища Брежнева: «Нам нужен мир. Весь мир». И в другой широко известной когда-то шутке: «СССР с кем хочет, с тем и граничит».
В первом десятилетии после распада СССР, в 90-е годы прошлого века, нашей стране явно было не до войн — по крайней мере, не дальше собственной Чечни. К тому же тогда Россия пыталась стать частью Западного мира, с которым враждовала, а потом, при Горбачеве, осторожно пыталась найти точки соприкосновения советская власть.
Первые моменты явного публичного поворота России от пацифизма к нынешней официальной милитаристской риторике появились, пожалуй, более 10 лет назад — с началом новой волны активной публичной антизападной пропаганды российских властей. А с весны 2014 года милитаристская риторика по известным причинам окончательно вытеснила пацифистскую из российского официального дискурса.
Теперь мы живем с милитаристскими мемами «Не смешите мои «Искандеры», «вежливые люди», «можем повторить» — и они не кажутся большинству абсурдными, глупыми или неуместными.
Большинству не кажется дикостью шествие по центральным улицам Москвы с макетом ракеты с надписью «На Вашингтон!». Или стикеры на иномарках, в том числе германского производства, с надписью «На Берлин». Теперь публично призывать в России к окончанию войны на Украине или выводу российских войск из Сирии — значит сразу прослыть как минимум «оппозиционером» и «либералом» (в сегодняшней России это ругательные слова), а как максимум — «пятой колонной».
Поэтому вроде бы заставший традиции нормального пацифистского советского рока Сергей Галанин не стыдится публично назвать отказавшиеся выступать на одном рок-фестивале с Министерством обороны группы в эфире выпуска новостей общенационального телеканала «дурачками». А вот называть дурачками родителей, одевающих в военную форму времен Великой Отечественной младенцев, у нас почему-то никому из сторонников власти (и тем более ее представителей) в голову не приходит.
Дети и внуки тех самых «сыновей солдат, что под березами лежат» на вопрос, «хотят ли русские войны», сегодня отвечают утвердительно. С нами что-то случилось. Мы перестали бояться войны. Перестали ненавидеть её. Перестали противостоять попыткам втягивать в нас в разные войны, не имеющие никакого отношения к нашей стране или формирующие крайне негативные долгосрочные последствия.
Мы забыли, что такое получать «похоронки» почти в каждую семью. Мы официально засекретили военные потери в мирное время. Почему?
Миллионы россиян выходят каждый год на акцию «Бессмертный полк» с портретами своих предков, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. И правильно делают. Но хотят ли эти люди, чтобы их дети или внуки так же ходили по площадям и улицам с их портретами через 10 или 15 лет по такой же причине?
Хотят ли русские войны? Как вы, лично вы ответите на этот вопрос здесь и сейчас — в России, в августе 2018 года — своим детям?
