Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

За ценой не постоим

12.05.2017, 08:17

Семен Новопрудский о том, почему государством нельзя управлять как бизнесом

Рене Магритт. «Голконда». 1953. Коллекция Менил, Хьюстон Wikimedia
Рене Магритт. «Голконда». 1953. Коллекция Менил, Хьюстон

Россия проиграла президентские выборы во Франции. Эта фраза кажется полнейшим абсурдом: как можно проиграть выборы в другой стране? Но именно так поставила себя в этой истории сама Россия. И случилось это из-за, пожалуй, главной ошибки, которую совершают многие политики и лидеры государств в современном мире, отнюдь не только отечественные. Они считают, что политика и управление государством — всего лишь бизнес. А себя мыслят хозяевами этого бизнеса. Разумеется, у всякой политики, как у товара, есть цена. Только измеряется она не рублями, тугриками или долларами, не нормой прибыли, а человеческими судьбами и жизнями.

Реклама

В отличие от президентских выборов в США, где о «русском следе» можно только дискутировать (прямая агитация за Трампа и против Хиллари Клинтон в эфире российских телеканалов таковым все-таки не являлась — не россияне выбирали первое лицо в Штатах), во Франции все вроде как выглядит яснее. «Национальный фронт» Марин Ле Пен якобы получил как минимум три кредита от трех российских банков. (Это, кстати, вполне законно: во Франции, в отличие от России, нет прямого запрета на финансирование политических партий, а французские банки Ле Пен из-за одиозной репутации ее партии и семьи в кредитах отказывали.) Более того, Ле Пен вроде бы писали речи два российских спичрайтера.

Все это подробно описано в недавнем совместном расследовании французского издания Mediapart и сайта журналистских расследований Re:Вaltica. С адресами, паролями и явками. Но даже если не верить никем публично не опровергнутым выводам этого расследования, есть одно неопровержимое доказательство особых симпатий России к одному из кандидатов в президенты Франции. 24 марта 2017 года, за месяц до первого тура выборов во Франции, Марин Ле Пен встречалась в Москве со всей российской политической верхушкой. При этом ни с одним другим кандидатом в президенты Франции во время предвыборной кампании наши политики не встречались.

25–26 апреля 2017 года — аккурат между первым и вторым туром выборов во Франции — «ВЦИОМ-Спутник» устроил телефонный социологический опрос россиян, зачем-то выясняя, кто из двух кандидатов, вышедших во второй тур президентских выборов во Франции, нам более симпатичен. Оказалось, что более 60% россиян симпатизируют… ну, конечно же, Марин Ле Пен. Логично: ее постоянно хвалили по всем российским каналам. За Эммануэля Макрона, которого по нашим телеканалам, наоборот, ругали, высказались всего 8% россиян. У французов, правда, оказалось прямо противоположное мнение. Но зачем вообще об этом надо было спрашивать россиян? Во Франции и США вроде не спрашивают у людей, кого вы хотите видеть президентом России.

В общем, сделка с французской политической элитой у нас пока сорвалась.

К слову, победа Трампа на выборах в США поначалу вызвала у нашей политической элиты такую радость тоже именно потому, что мы видели в мистере Дональде прежде всего «бизнесмена, а значит, прагматика». Сторонники Трампа в России искренне надеялись, что теперь страны легко договорятся друг с другом. И будет нам некая «Большая Сделка».

Через 100 дней правления Трампа стало очевидно, что бизнесмен, «ничего не понимающий в политике», — ничуть не более комфортный партнер для России и остального мира, чем нерешительный и при этом недостаточно гибкий для нас Обама. По иронии судьбы, американская экономика в первом квартале 2017 года при президенте-бизнесмене продемонстрировала самый низкий рост за последние три года — всего 0,7%. То есть у бизнесмена-Трампа даже с экономикой пока получается не очень.

А теперь из-за кулис выходит капитан Очевидность. Чтобы рассказать, что не так с попытками управлять государством как корпорацией. Мировой безопасности сейчас сильнее всего угрожают именно такие попытки. Не мистический «всеобщий правый популистский поворот», о котором стали дружно писать после победы Трампа. Он никакой не всеобщий, его нет даже в США, где Хиллари все-таки набрала физически больше голосов, чем Трамп. А в Южной Корее только что президентские выборы с рекордным отрывом вообще выиграл почти коммунист — у них там левый поворот.

Не «всеобщее восстание против истеблишмента» — нет такого восстания. Трамп — такой же истеблишмент, его не под забором нашли. Он, его жена и старшая дочь даже носят одежду тех же брендов, что клан Бушей или чета Клинтонов. А во Франции при формальном поражении традиционных партий (не первом, к слову) все равно за победу боролись представители политических сил, существующих в стране многие десятилетия.

Именно представление о власти как о бизнесе у облеченных этой самой властью политиков порождает заигрывание с квазирелигиозными варварами из радикальных исламистских группировок или кровавыми диктаторами, готовыми поставить мир перед фактом буквальной, а не метафорической ядерной войны. Всё это меряется в категориях выгоды, иногда прямо финансовой.

Итак, почему управление государством и политика как таковая — не бизнес?

Власть — не собственность.

Даже в абсолютных монархиях, не говоря уже о демократических республиках, правитель — не хозяин и не «акционер» страны. Рабовладельческого строя, когда один человек в буквальном смысле владеет другими как бизнес-активом, вроде нигде уже не осталось. Бытовое рабовладение везде вне закона. А территория любого государства, ни юридически, ни морально, никогда не является частной собственностью правителя. Хотя бы поэтому, а не только из-за смертности любого человека, никакая власть не должна мыслить себя как вечная и пожизненная.

Народ — не персонал.

Даже в абсолютных монархиях или тоталитарных диктатурах правитель не нанимает народ, как это делают с работниками владельцы и топ-менеджеры (сами наемные) в бизнесе. Более того, в демократических республиках, каковой по Конституции является и Россия, именно народ в определенном смысле «нанимает» правителя на конкурсной основе — через свободные выборы.

Государство — не корпорация.

Когда в стране все ключевые бизнес-активы принадлежат узкому кругу людей, государство внешне становится похоже на корпорацию. Но в таком случае ключевые государственные решения приходится принимать в интересах этого узкого круга людей. При этом, поскольку ни страной, ни населением этот узкий круг все равно не владеет, конфликт интересов неизбежен. Ну и понятно, что если у вас государство — корпорация, неизбежно единственным способом внутреннего управления становится коррупция и борьба акционеров. Просто потому, что все силы такого государства направлены на передел и отъем собственности ради конвертации власти в богатство и сохранение самой власти. Ведь прочных институтов у такого государства нет — любая следующая власть может все отнять. И даже не следующая. А отнимать в таком государстве можно уже только у «своих» внутри этого узкого круга, поскольку все давно поделено между ними.

Политические договоры — не бизнес-сделки.

Случаев политических договоров именно как бизнес-сделок в мировой истории великое множество: вплоть до «географических» браков по расчету царей, князей, президентов и торговли территориями — привет, Аляска. Но с помощью политических договоров все равно невозможно овладеть миром в буквальном смысле, как владеют бизнесом. Одностороннее нарушение сделки в бизнесе влечет за собой судебные процессы, иногда разорение какой-то из сторон. Односторонний выход из политического договора — практически всегда война.

Идеалы — не интересы.

Широко распространенное среди политиков, в том числе облеченных властью, представление, будто все и вся в этом мире покупается и продается, — глубоко ошибочно. Как и привычка выдавать корыстные интересы элит за некие возвышенные национальные идеалы или общечеловеческие ценности. Классический пример ошибочности такого подхода — последствия российской внешней политики последних трех лет. Причем тут ошиблись все.

С одной стороны, Россия, присоединяя Крым и пытаясь сыграть большую политическую игру на Донбассе, а потом и в Сирии, нарушила «бизнес-представления» Запада о российское элите. Там полагали, что Россия не посмеет пойти против Запада, поскольку у российских политиков и крупнейших бизнесменов слишком тесные коммерческие и личные человеческие связи с западными странами. Дети, дома, фирмы, футбольные клубы. С другой стороны, в России не поверили, что столь тесно связанный с нами «по бизнесу» и якобы мыслящий исключительно меркантильными категориями Запад, особенно сидящая на российской газовой игле Европа, согласится нести финансовые потери и посмеет ввести против нас «невыгодные» им самим санкции.

Кстати, история с Крымом вызвала такой бурный отклик у миллионов россиян как раз потому, что это было редкое для нашей власти очевидное не «бизнес-действие» в политике.

Оно казалось не прагматичным и экономически невыгодным, зато идеалистическим, приносящим нам (с точки зрения его сторонников) моральный капитал. Тем самым оно затрагивало психологию масс и отдельных людей, народный менталитет. Однако отреагировать на это решение экономически — платить официальный «налог солидарности» на Крым — россияне все равно отказались. Теперь платим неофициально — трехлетним падением доходов населения, почти двукратным обвалом рубля, остановкой экономического роста, в том числе замороженными пенсионными накоплениями.

Даже в нашем предельно циничном мире у людей есть некоммерческие интересы, они же идеалы, — и это нужно учитывать.

Политики, к слову, понимают это, когда обещают сделать страну абстрактно великой, а не только «чисто конкретно» процветающей и богатой — иногда, как в случае с Россией, это вообще противоположные задачи. Но зачастую лидеры государств забывают, что надо искать сложный баланс между идеалами и интересами. Люди готовы терпеть лишения во имя абстрактных интересов государства или даже узкой элиты — но не бесконечно и не любые.

Впрочем, политику и бизнес объединяет одно очень важное обстоятельство — попытки достичь ошибочных целей (благородных или бессовестных — неважно) любой ценой неизбежно приводят к краху. Цена ни в политике, не в бизнесе не может быть «любой». В случае с бизнесом от чрезмерной цены решений погибает компания. В случае с государством — государственность. Россия в данном случае, увы, являет собой пример предельной наглядности. Только за один ХХ век мы погубили сразу два своих государства. Причем второе — истребив свободный бизнес из экономики, где он как раз, в отличие от политики, критически важен.