Без в/п, но с ч/ю

Юлия Меламед про то, о чем сейчас нельзя шутить

Представьте себе человека, который не умеет шутить и чувствовать шутку. Вы б такого в друзья взяли? Или взяли бы, но с опаской? А в разведку? А на работу? А доверили бы такому хоть что-нибудь? Вообще, это большой дефект? Изъян… Или «у каждого свои недостатки»? В каком круге ада мучаются люди, лишившие мир его эмоциональных, интеллектуальных, коммуникативных нюансов?

Ищу спутника жизни без в/п, но с в/о и с ч/ю. Уморительные сокращения, да? Так раньше писали брачные объявления. Важно было не иметь вредных привычек и иметь чувство юмора. Чтоб без водки, но с хохотом вместе прожить жизнь.

Допустим, он добрый малый, но вообще без ч/ю? То есть половину речи он не поймет, а вторую половину — тоже не поймет (но еще и оскорбится смертельно). Так как не почувствует ни нюансов, ни контекста, ни подтекста. Что делать? Под каждым словом смайл же не поставишь.

А меж тем нюансы — это бог. Какая жизнь без нюансов, без подробностей? Без светотени. Даже животные зрят нюансы.

Вот моя коша Мика никогда не ест рыбку, если не проварить ее до нужной кондиции и не снять кожицу как положено, и кусочки если не будут нужного размера.

«Что не так, Мика?» «Не эстетично, мадам», — отвечает. При этом мышей она жрет не то что не вареных, не то что не очищенных, а прямо со шкурой и хвостом и с большим аппетитом. Нюанс! Мною вовсе не чувствуемый, но я его готова уважать.

Последние самые прогрессивные тренды нашего времени: новая волна Metoo, BLM, граммар-нацизм, феминизм, антихарассмент — дают небольшую тень.

Такая неброская тень. Но если ее разглядеть, то обнаружишь полное отсутствие юмора и иронии в этом дискурсе. Все споры ведутся на зверином серьезе. Сейчас за шутку могут подать в суд.

Одна ярая искательница справедливости спорит с кем-то в сети: «а зачем нам доказательства. Мы не в суде». Конечно, мы до всякого суда лишаем должности и репутации, достаточно просто написать пост.

Ни буквой единой не хочу про харассмент еще раз. А как раз именно про отсутствие юмора. Как говорили во времена, когда любили и уважали слово: «блистал своим отсутствием». Вот юмор блещет своим отсутствием в этой теме. И колонка моя будет не иронична, а грустна, как грустен был темно-фиолетовый рыцарь из Мастера и Маргариты, бывший Коровьев, который был лишен способности шутить.

Из нашей жизни совершенно исчезли юмор и ирония. Причин, вроде бы, несколько.

Первая. Отчасти конфликт — поколенческий. Молодежь же задает моду. А не старье (старье вот я не боюсь обижать, у них же ч/ю есть).

Современная молодежь нежна, обидчива, асексуальна. И лишена иронии, как и всякая молодежь. Ирония приходит с возрастом.

«Поколение снежинок», более привычное слово: миллениалы (родившиеся с 1981 по 1997-й), но буду употреблять «поколение снежинок» — оно мне больше нравится, так как прямо указывает на стерильность опыта и чувства. Я знаю таких молодых, им уж под 40, а опыт к ним не прилипает. Тефлоновое юношество чисто, страстно, оно за все хорошее, против всего плохого.

Ведь новая волна Metoo, она не про насилие, а больше про недооцененную шутку, простой флирт, безобидное гарцевание.

Братья, боритесь против реального насилия (его хватит для всех гневных). Новое поколение юмора не чувствует в силу возраста: юноше всегда надо себя утвердить, заявить, всем что-то доказать, и происходит это всегда на серьезе. Только с возрастом обнаруживается этот зазор между желаемым и возможным, в этом зазоре и живет ирония.

Второе. Молодые не взрослеют. Остальное же общество инфантильно и молодится. Современная культура подросткова. Старики поздравляют друг друга в твиттере «с днюхой». Седая грива и белая борода немного не вяжутся с лексикой, но старики этого не замечают.

Нет, они не молодятся намеренно, они так себя ощущают. Скоро эта антропологическая ветвь — человек шутящий — засохнет.

Где-то еще остались шутящие. Попрятались по норам. В Англии, в мелких странах Европы чуть-чуть еще есть культура ироничной речи. Помню, на могиле Бродского встретила его норвежского издателя. Он сам вдруг начал беседу. Первым. Харасснул меня, бедную козочку. Разговор был чудесным и ироничным. Между прочим он сказал нечто (оскорбил мои чувства), что русские политики совсем не имеют ч/ю, что они излишне серьезны. Вот наша, говорит, министр обороны Ине Мари вчера сделала официальное заявление: «наша страна, говорит, сдержит любое военное вторжение… в течение 10 дней». Хорошо тебе шутить, подумала я, когда страна крошечная. В империях не шутят, подумала я.

Но политический дискурс серьезен в России, а общественный — серьезен во всем мире.

Третье. Корысть. Ну это как водится… Пока кто-то кричит с трибуны прекрасные лозунги, в которые сам даже верит, кто-то ворует у тебя из кармана последний рупь. Как ни странно, общественное мнение на Западе гораздо более авторитарно, чем в России. В России авторитарен властный дискурс, а общественное мнение довольно разнообразно.

Эта новая ментальность помогла различным бывшим дискриминируемым откусить, чавкая, от общественного пирога свои куски, создала новые социальные лифты, прям помимо лифтовой шахты, позволила нехитрым путем прогибать под себя бывшее большинство и требовать себе все больше преференций, а при любом появлении несогласия ловко культивировать комплекс вины.

Борьба за защиту превратилась в борьбу за навязывание. Ирония, которая все смягчает, на новые флаги не сгодилась.

Четвертое. Внесли свою лепту соцсети, которые оскопили нашу эмоциональность и лишили ее стольких нюансов. А жизнь теперь проходит в соцсетях. Я долго не сдавалась, я не ставила смайлы. Я не унижусь до того, чтобы оскорбить свою речь и своего собеседника смайлами, сказала я сама себе. И не сдержала обещания. Ставлю.

Мне казалось, что собеседник в состоянии сам без помощи уловить иронию, второй смысл, контекст, подтекст, намек, обратный смысл. Но обиженных оказалось так много, что и мне пришлось ставить смайлы: я шучу, тут я с иронией, тут смысл прямо обратный написанному.

Пятое. Ирония мало представлена в новом поколении не только из-за самого возраста. А потому что оно меньше способно улавливать и использовать контекст из-за примитивизации коммуникации вообще.

Если уж собрались травить, то травят. Если уж собрались хвалить, то хвалят.

Контекст заставляет тебя прислушиваться к ситуации. А клиповое сознание сокращает глубину памяти. Зачем чего-то помнить. Я всегда могу посмотреть. Этот общий социальный склероз не позволяет помнить и оценивать контекст, подтекст. Наше поколение выросло с более значительным объемом памяти. Ты хотя бы просто («тупо») помнишь, как было до этого. Юмор ведь и возникает на нестыковках…

Раньше хорошо понимали, что смеяться можно и нужно надо всем. Ну, над смертью-то нельзя! Это над смертью-то нельзя? Да над чем же еще смеяться! А уж тем паче в наши-то холерные времена. Разные культуры по-разному смеялись. Некоторые над смертью смеялись аж до колик. Был такой сюжет, например, в живописи и литературе. «Пляски смерти». Популярен был в Средневековье, но не только. Он рассказывал о бренности бытия: персонифицированная Смерть, обычно в виде скелета, вела к могиле пляшущих представителей всех слоев общества и обоих гендеров. Самая знаменитая «пляска смерти» нового времени — финал фильма Бергмана «Седьмая печать». Можем сейчас себе представить похожий жанр? Нет, конечно. Может, хоть пандемия научит людей иронизировать.