Разница между комедией и гибелью 40 детей

26.02.2019, 08:24

Юлия Меламед о том, почему культ позитива приводит к депрессии

Знаменитого режиссера Вернера Херцога как-то спросили за счастье. «Чегойта, — переспросил знаменитый режиссер. — Странное слово и странное понятие, в моем лексиконе таких не имеется. Счастье никогда не было моей целью. Я в таких терминах вообще не мыслю». Наш человек! Что сказать.

Помните «Зависть» Юрия Олеши… А вы знаете, за что собственно ее герой Николай Кавалеров так ненавидел своего благодетеля Андрея Бабичева? К чему была зависть-то? Он был к нему добр, Андрей Бабичев. Он спас его. Он поднял его заплеванного и заплаканного, пьяного и неадекватного, с разбитой мордой с асфальта, где тот замерзал, осмеянный и нелепый. Он дал ему еду и кров. А тот его ненавидел. Может, он был глуп? Андрей Бабичев. Нет. Он был умен и ироничен. Он был великодушен, Андрей Бабичев. Он с иронией выслушивал высокомерное шипение своего невротичного квартиранта и делал вид, что оглох. И только однажды посоветовал ему повеситься внутри арки на Варварке – «там получится эффектно». Он был деятелен, Андрей Бабичев. Он делал колбасу. Лучшую колбасу в СССР. Но он был ответственен как дореволюционный сказочный предприниматель. Нет. Все не то. Кавалеров ненавидел Бабичева только единственно за то, что тот позитивен. Именно за это.

Да, каждый день лицезреть перед собой «позитивного» непросто… понимаю.

«Как мне приятно жить… та-ра! та-ра!.. Мой кишечник упруг… ра-та-та-та-ра-ри… Правильно движутся во мне соки… ра-та-та-ду-та-та… Сокращайся, кишка, сокращайся… трам-ба-ба-бум!» — с омерзением пишет Кавалеров о Бабичеве. (Ах, какой точный портрет моей подруги Анечки, она – воплощенный Бабичев).

Есть у меня подруга. Ее зовут Анечка. И она позитивная.

Это страшное явление, если не побояться принюхаться к нему, делится на три составляющие:

1. Химия. По-английски, это звучит как to be high on life. А по-русски, думаю, лучше всего перевести, «когда тебя прет от жизни». Синтез нейромедиаторов: дофамина, эндорфина дает возможность человеку чувствовать удовлетворение, эйфорию. У Аньки эндорфины и дофамины синтезируются от рождения в таком количестве, что ее «прет от жизни» каждую секунду. Не скажу, что эту каждую секунду, пока Аньку прет от жизни, а ее мозг и надпочечники исправно вырабатывают дофамин и энфорфин, мне совсем не хочется ее убить. Какой-то троллинг в мой адрес в самом ее существовании есть.

2. Жизненная стратегия. Ну то есть твоя жизненная песенка, и основная строчка в её припеве. У нее, например, такова: «жизнь прекрасна». У меня, к примеру, другая: «только с горем я чувствую солидарность». Как можно заметить, наши жизненные стратегии диаметрально противоположны. Мы мерзнем на разных полюсах жизни: она - в Антарктиде, я – в Арктике. Не видя мира. А он есть! Ее стратегия, к слову, самая антигуманная из всех, мною знаемых. Потому что «черствость» – мое второе имя, сказала «позитивность» и поставила смайл. Два смайла.

3. Культура позитива. Вот эта третья часть есть главный вооруженный враг. Именно культ позитива приводит к депрессии, пополняет ряды клиентов психотерапевтов.

«Позитив» — это афера века, воздушный поцелуй из могилы от Сергея Мавроди. Братья, нас же надули! «Позитив» — это главный фейк миллениума. Нам не туда.

Обо всем поподробнее же, итак:

1) Я и «счастье». Меня отталкивает слово «счастье». На кинокомедиях я страдаю. От слова «благополучие» меня воротит. При любой сильной эмоции я плачу. Слезы – моя реакция на мир. Я знаю около сотни легальных эмоций, передающих все нюансы меланхолии. И как чукчи знают десятки синонимов слова снег, я различаю десятки синонимов «печали».

Живу я как нарочно на самой тоскливой улице мира, Нижегородской улице, неумолимо ведущей в город Рязань. С раннего утра местная интеллигенция покупает в «Пятерочке» водку и консервы. В нашем округе никогда не баллотировался ни один представитель ни одной демократической партии. Демократического электората тут нет. Я долго вспоминала, как раньше назывался магазин, до того, как он был куплен знаменитой и блистательной сетью. Ну, конечно! Как же иначе может называться магазин в такой дыре. Он назывался «Магазин номер один». И вывеска его была ярко-желтой. Как шутят в сетях, агрессивный маркетинг нашего района... Интересно, зачем я купила квартиру именно тут. Почему именно на этой чахлой почве я решила посадить и выращивать депрессивное деревцо своей жизни?

Мне не очень понятно, кому придет в голову тут рожать и «гулять» тут с младенцем. Из человека, который в младенчестве впитывал эти неблагородные виды, вырастет хам и тупица. Здесь все оскорбляет твое зрение. Бойся, если твое зрение адаптировалось к этим видам – и они к тебе. Страшись, если ты пригляделся к ним, а они к тебе. О, как отвратительны спальные районы Москвы!

Но я знаю еще нескольких таких чудаков со счастливой химией, кроме Анечки. В сущности они не виноваты. Они образцовые женские и мужские особи. Дофамин бьет ключом. Эндорфин плещется в мозг. Ах боже мой, Бабичев был виноват лишь тем, что у него здоровый организм и счастливая химия, а нейромедиаторы позволяют ему быть довольным собою. Ну, простите их. Ну, химия у них такая, что им весело и в пургу, и в стужу, и без денег, и на Нижегородской. Ну что же? Разве обязательно быть больным? Ну, не обязательно же.

2) Аня и катаклизмы. Жизнь нам ставит катаклизмы, не спрашивая, как у нас с дофамином. И эндорфинового атлета может обидеть, и эндорфинового дистрофика не пожалеет. И тогда возникает вопрос, как мы работаем со своими проблемами. Это именно жизненная стратегия, девиз, жизненные шоры такого пошива. Каково название твоей жизненной поэмы, имярек? У Анечки вот «жизнь прекрасна». (Я буквально слышала эту фразу от нее тысячи раз, она прям, правда, так думает, хе-хе). А все, что не вписывается в сюжет и стилистику поэмы – отбраковывается. Когда я иногда, очень редко пытаюсь рассказать ей, что кому-то больно, что кто-то умирает, кого-то убили, и я не знаю, как с этим жить – она обещает меня забанить, и даже пару раз делала это. «Зачем ты мне это шлешь!» — возмущается она. «Потому что это есть!» – отвечаю.

И тут выясняется, что и позитив может быть негативен. То есть позитив может быть агрессивен и невротичен.

Достоевский как-то выгнал двух баб, которые ойкали при известии о казненных и жеманничая требовали прекратить рассказ.

Другая моя эндорфин-позитивная подруга Юлечка, она не как Анечка, она своего ребенка водит в больницу к онкологическим. Потому что невысока ж цена такой радости, Аня, если она забанивает половину жизни.

А я однажды я ушла с комедии, на которой ржали мои друзья. И перешла на другой показ, где в переполненном крохотном зале шел документальный фильм о гибели 40 школьников в Китае, ведь когда дом культуры загорелся, стали эвакуировать чиновников, а детей бросили. Тут, в тесноте и духоте, нам было физически и морально трудно, и я, наконец, вздохнула свободно, отдыхая от шуток. Как герой интермедии Аркадия Райкина, которого на свежем воздухе пришлось уложить под выхлопную трубу, чтобы откачать. На комедии я задыхаюсь. На комедии я зря трачу время – на трагедии душа работает.

Мир непрекрасен, дорогая Анечка, и именно поэтому художественное осмысление этой непрекрасности позволяет жить.

3) Это страшное слово «позитив». Это с ними, задыхаясь, боролся, Генри Миллер, от них он заблевал весь Гринвич-Виллидж, их ненавидел Бродский, Марина Цветаева, от них шарахался Мандельштам, им они «посвящали» свои строки и междустрочья, свои страхи и свой праведный гнев. Кому им?

С чем борется каждый неординарный человек? Понятно, с ординарностью. С обывателями. С мещанами. С Бабичевыми. С позитивными. И насколько серьезна эта война? Смертельна. До крови, до кишок. Ну а почему собственно? От чего такая злость? Отчего ненавидеть болото? Болото – тоже часть ланшафта. Его тоже создал Всевышний. Но нет.

В этом слове «позитив» сосредоточился весь обывательский фальшивый рай, простой как скобка, лежащая на боку и обозначающая все на свете эмоции от печали до радости. Ты должен быть счастлив и успешен, счастлив и успешен, счастлив и успешен, ты этого достойна – говорит современная городская культура. Мы верим.

А успешны-то могут быть только единицы. Остальные-то – на фоне кого они успешны – нет. Что делать нам? Мы верим, что счастлив и успешен должен быть каждый. Ну а если нет, ну а если не так? Тогда: ой, ну не ной, вчера видела человека без ног, и он не ныл, твоя жизнь лучше, у меня тоже такое было, через год пройдет, держись. Как говорить о печали? У нее больше нет своего языка. Романсы, что ли, старые попеть.

Сейчас настоящие психотерапевты для загнанных невротичной погоней за счастьем открывают «антипозитивные психотренинги», как когда-то и Петр Наумович Фоменко, и Милорад Павич открывали «курсы медленного чтения». (Чтобы защитить жизнь от курсов «быстрого чтения»).

У нашего брата вместо вашего «счастья» свое слово – «смысл».

Виктор Франкл говорил, что смысл жизни надо искать на трех путях: любви, творчества и ГОРЯ. Да, горя.

Об этом же писали Ялом и Сакс.

Помните, монолог героини Фрейндлих из «Сталкера» (мамы больной дочки и жены блаженного мужа): «А если б не было в нашей жизни горя, то лучше б не было б. Хуже было бы».