Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Люди без дверных звонков

27.09.2017, 08:58

Александр Латкин о том, почему наши граждане врут социологам

Кадр из мультфильма Олега Педана «Никого нет дома» (2003) Укранмафльм
Кадр из мультфильма Олега Педана «Никого нет дома» (2003)

Сенная, самая народная площадь Петербурга. Женщина монотонно повторяет: «Опрос, опрос! Кинем сто рублей на телефон!» Прохожие привычно обходят ее, идут дальше. Лишь молодой гастарбайтер, услышав о столь щедром предложении, останавливается: «Меня спроси за сто рублей. Могу и на двести наговорить. Телефон мой запиши. И свой дай — познакомимся! Все про меня узнаешь!» Женщина устало машет на него рукой.

Реклама

Как часто мы отмахиваемся от уличных опросов, c каким раздражением бросаем телефонную трубку, услышав вопрос сотрудника социологической компании. Даже непонятно, как в стране проводятся опросы и как можно верить их данным.

Создается впечатление, что мы как нация не хотим знать про себя правду — видимо, столько гадостей слышали про себя от своих и чужих, что новой порции уже не вынесем.

Возможно, по схожим причинам люди с советским опытом неохотно общаются с психологами — мы не хотим признаваться в неприятном.

Конечно, профессиональные социологи знают о таких свойствах опрашиваемых (некоторые даже утверждают, что до 40% опросных анкет фальсифицируется) и применяют разнообразные технологии для того, чтобы все-таки выяснить правду. Но наши граждане так привыкли жить во взаимном недоверии или даже во взаимной ненависти с собственным государством, что любой интерес к своей жизни воспринимают как насилие.

Сотрудник находящейся в Москве социологической компании всегда будет восприниматься как представитель начальства, а соцопрос — как попытка начальства что-то выяснить.

Поэтому люди и отвечают на опросы так, «как нужно»: как учит их телевизор, как говорит непосредственный начальник, а в случае кризиса начинают вести себя неожиданно, этот кризис усиливая. Социологи даже придумали специальный термин — «социально приемлемый ответ» — и отдельно изучают это явление. Мы как общество, как нация в XX веке так натерпелись от родного государства, что очень хорошо усвоили фразу из американских боевиков: «Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас». Поэтому при контакте с начальством предпочитаем лишнего не говорить.

Это у нас в крови — чем начальство реже нас видит, чем меньше про нас знает, тем лучше. В идеале — пусть начальство про нас совсем забудет.

Судя по всему, коммуникации с обществом нет на самых разных уровнях. Например, большинство социологов много лет утверждало, что российские граждане в возрасте до 25 лет мало интересуются политикой. А потом молодежь вдруг вышла на массовые несанкционированные митинги.

Или считается чуть ли не аксиомой, что нестоличные граждане ненавидят москвичей, но в душе все кричат: «В Москву! В Москву!» При этом, по данным фонда «Общественное мнение», в нелюбви к Москве признались только 19% опрошенных, а 77% немосквичей заявили, что переезжать в столицу не хотят. Правда, неостановимый рост населения Москвы говорит об обратном. И где здесь правда?

Правительство, пытаясь управлять экономикой, оперирует данными всероссийской переписи 2010 года. Но из моих многочисленных знакомых почти никто в ней не участвовал.

В масштабах страны эта выборка ничтожна, но, возможно, таких ничтожных выборок много, и правительство почти ничего о нас не знает. Например, я, проживший без прописки в Москве десять прекрасно-опасных и не всегда заметных государству лет, в петербургской квартире даже не стал устанавливать дверной звонок. Сколько таких, как я, — без дверных звонков?

О теневой экономике — иногда ее называют «гаражной» — мы знаем еще меньше. Так, по оценке Росстата, по итогам 2016 года на темной стороне трудятся 15,4 млн человек, или 21,2% от общего количества занятых — это рекорд с 2006 года. Ряд экспертов говорит о совсем других цифрах — например, по оценкам РАНХиГС, в теневой рынок труда включены 30 млн граждан, из которых 21,7 млн имеют «неоформленные заработки» либо получают часть зарплаты в «конвертах». При этом количество опрошенных, положительно относящихся к теневой экономике, сейчас активно растет.

Очевидно, что поведение людей, занятых теневой деятельностью, определяется некими неофициальными правилами — их жизнь не описана, люди, живущие ею, могут иметь совершенно неожиданные взгляды на будущее России.

Причем, распределение теневой экономической жизни по стране неравномерно — по данным Росстата, наиболее развит неформальный сектор в южных регионах: в Краснодарском крае, Дагестане и Ростовской области. Как эти люди будут вести себя в условиях вполне возможного серьезного кризиса? Если они экономически независимы — не захотят ли они стать независимыми политически? Или захотят еще чего-то совсем неожиданного? Нет ответа на эти вопросы.

Нынешняя власть не представляет обществу концепцию будущего России. В лучшем случае ее обещания и программы похожи на рассуждения обо всем хорошем против всего плохого. Но даже если власть захочет создать такую концепцию, написать ее невозможно — общество не знает о себе принципиальных вещей. В таких условиях будущее становится абсолютно неопределенным.

Многие социологи утверждают, что сейчас у наших сограждан желание стабильности начинает заменяться запросом на перемены.

Например, опрос, проведенный «Левада-центром» в декабре 2016 года показал, что 53% населения страны хочет перемен, а лишь 35% считает, что все должно оставаться как есть. В социологической службе отмечают, что в зависимости от формулировок вопросов число сторонников перемен может достигать двух третей опрошенных. Судя по всему, впервые в постсоветской истории количество желающих перемен превзошло количество тех, кто выступает за стабильность. Но какие это перемены? Чего хочет общество?

Социологи говорят о том, что представления большинства населения страны о желаемом будущем весьма нечетки и даже противоречивы. При этом неожиданно оказалось, что желающих перемен больше среди бедных и пожилых слоев населения, чем в пресловутом молодящемся столичном «креативном классе», формально считающимся сейчас чуть ли не революционным.

Наибольшая готовность к переменам — до 75% — наблюдается у сторонников КПРФ, но значит ли это, что они действительно хотят построения коммунизма или банально ностальгируют по временам своей молодости, готовы ли они, как оригинальные коммунисты, проливать свою и чужую кровь за идею?

Нет четкой и однородной картины будущего и у более молодых и образованных людей, интересующихся политикой и готовых активно выражать свою гражданскую позицию.

Судя по всему, федеральная власть понимает остроту подобных проблем. Социологи признают, что главный их заказчик — власть разных уровней. Вполне возможно, сказывается память о последних советских годах — кажущаяся всесильной советская власть не знала, что реально происходит. После ослабления центральной власти загнанные в подполье проблемы вылезли наружу: например, национальное противостояние, доходившее до погромов — никто не мог предположить, что такое в принципе возможно. Никто не знал, что КПСС вызывает у людей такое презрение — невозможно представить в конце 1980-х годов соцопрос советских людей на подобные темы. Похоже, и нынешнее государство не задает людям главные вопросы. Да и формулировать эти главные вопросы некому — наша культурная элита вряд ли способна это сделать.

Получается, что единственный эффективный способ части общества заявить о своих особых интересах — это относительно массовый протест. Пенсионеры смогли отчасти остановить так называемую монетизацию льгот, бунт жителей моногородов заставил вмешаться высшее руководство страны.

Еще более сильный пример — Кавказ, сумевший силой оружия донести до федерального центра информацию о своих нуждах. В результате в центре Грозного выросли небоскребы, а например, Кострома выглядит жалко. Особо прошу отметить, что эти мои строки не стоит расценивать как призыв к бунту костромичей или, что еще кошмарнее, к строительству в центре чудесного русского города уродливых высоток. Но фактически кавказские войны были самым эффективным соцопросом в истории РФ — по его результатам федеральный центр до сих пор знает, что конкретной фокус-группе нужно платить много денег.

Лично мне кажется, что в таких условиях всеобщего недоверия самый эффективный соцопрос — это честные, прозрачные и (какие еще в таких случаях принято употреблять эпитеты) выборы. Под выборами здесь подразумевается, конечно, не только и не столько процесс свободного голосования и честного подсчета голосов — есть ощущение, что подсчет после 2011 года был относительно честным. Здесь речь идет о выборах как о разностороннем и долгосрочном общественном действии, в процессе которого определяются болевые точки общества и на основе этого знания формируются различные концепции будущего — именно они и должны конкурировать. Но граждане должны поверить, что они участвуют именно в выборах, а не в очередном соцопросе с лукавыми вопросами.

Судя по тому, что явка на недавних муниципальных выборах в Москве была крайне низкой, большинство граждан эту социальную акцию выборами не сочло.

Мне кажется, только на настоящих выборах можно выяснить, каким сограждане хотят видеть наше государство: демократией или монархией, авторитаризмом или национальным государством, парламентской республикой или конфедерацией. А без ответа на этот вопрос говорить о будущем страны бессмысленно. Причем, этот вопрос должен быть задан очень доходчиво, поскольку у нас мало политического опыта. Сформулировать главный вопрос в таком виде социологи не в состоянии — это могут сделать только политики, выступающие под понятными гражданам лозунгами.

Но, впрочем, мое одинокое личное желание мало что значит — с точки зрения социологии это слишком маленькая выборка: никого не интересует мнение людей без дверных звонков.