Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Каноны лояльности

13.04.2016, 08:20

Андрей Десницкий о том, почему к лику святых хотят причислить сталинского патриарха

Митрополит Сергий за пишущей машинкой, на которой он напечатал свое обращение 22 июня 1941 года Издательство Московской Патриархии
Митрополит Сергий за пишущей машинкой, на которой он напечатал свое обращение 22 июня 1941 года

На сайте «Православное Закамье» вышла статья Александра Щипкова с предложением канонизировать патриарха Сергия Страгородского. Да разве это новость, о чем тут писать! То ли дело, когда о. Всеволод Чаплин зажигает в прямом эфире…

В церковной политике истинный масштаб событий видится не всем и не сразу. Чаплин ныне — частное лицо, а его провокационные реплики всегда производили больше шума, чем реального действия. После его увольнения главным по взаимодействию с обществом стал тот самый Александр Щипков, и действует он совершенно иначе — тихо и планомерно. А важные идеи проще всего обкатывать в как бы частных публикациях в провинциальных СМИ.

Что же такого необычного в предполагаемой канонизации? Имя еще одного иерарха появится в святцах…

Но канонизация — это не справка, выданная умершему, что он свят. Он в ней уже не нуждается в любом случае. Это, скорее, свидетельство для живых.

Именно этот личный опыт ценен и дорог церкви, именно ему она призывает следовать. Поэтому, например, удивительной выглядела такая последовательность событий в начале этого года: сначала был канонизирован архиепископ Серафим Соболев, ярый противник экуменических контактов, а сразу после этого патриарх встретился с Римским папой.

Впрочем, это отдельная история, а мы вернемся к нашей. Понятно, что и канонизированный святой мог ошибаться в каких-то частностях, но если святым провозглашается епископ или даже патриарх, образцом для подражания объявляется не его частная жизнь, а то, как он управлял церковью.

А вот на этот счет к Сергию Страгородскому всегда было много вопросов. Когда в 1917 году было восстановлено патриаршество, патриархом стал Тихон Белавин, но после его смерти (возможно, ускоренной чекистами) в 1925 году избрать преемника уже просто не получилось: часть епископов эмигрировала с белой армией, другая часть сидела по тюрьмам, а немногие оставшиеся на воле не имели никакой возможности спокойно собраться, чтобы обсудить свои дела.

Каноническое церковное управление оказалось, по сути, разрушенным, а советская власть не только репрессировала недовольных священников и епископов — одновременно она искала тех, кто был готов с ней сотрудничать. На это пошел Сергий, тогда митрополит.

В 1927 году он подписал знаменитую декларацию лояльности.

Надо сказать, что ничего такого ужасного в ней не говорилось: репрессии не оправдывались, к строительству коммунизма никто не призывал. Самая знаменитая цитата звучит так: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи». Все это можно было понять как признание простого факта: верующие люди, живущие в СССР, желают добра своей родине.

Вот только добро это понималось очень уж по-разному.

Именно в этот момент Сергий, по сути, взял на себя обет молчания о всех злоупотреблениях советской власти.

Невзирая на массовые аресты и расстрелы, он неизменно повторял, что никаких преследований за веру нет и православные советские граждане всем довольны.

Далее оценки расходятся. Одни (прежде всего, белые эмигранты) утверждали, что эта ложь была предательством памяти новомучеников и подчинением безбожной диктатуре. Другие говорили, что ценой страшной лжи была куплена возможность выжить, и не только лично для митрополита Сергия, а для всей церкви. Вполне можно представить себе, что в случае отказа от сотрудничества церковь была бы полностью поставлена вне закона и уничтожена, как позднее сделали коммунисты в Албании.

Наверное, осуждать Сергия вправе только те, кто сам оказался в ситуации подобного выбора и повел себя совсем по-другому. Не запятнать риз было трудно, и можно вспомнить, как некоторые зарубежные русские иерархи, проклиная диктатуру Сталина, писали приветственные письма Гитлеру… Время, как принято о таком говорить, было непростое.

Понять и не осуждать — да, безусловно, можно и нужно. Но канонизировать?!

А ведь дальше — больше. В 1943 году Сталин пригласил к себе немногих уцелевших иерархов и предложил им восстановить канонические церковные структуры, избрав патриарха: им, разумеется, оказался Сергий.

Шла война, русский патриотизм снова стал востребован, простой народ нуждался в утешении, англосаксонские союзники — в подтверждении, что СССР свободная страна, да к тому же немцы открывали церкви на оккупированных территориях, и немыслимо их было закрывать после освобождения. Итак,

русскому православию более тысячи лет, но нынешние структуры РПЦ, равно как и само ее название, восходят к сталинским решениям.

А заодно Сталин выгородил для церковников резервацию в коммунистическом государстве: на ее территории можно было молиться и даже чуточку проповедовать, но при этом оставаться стопроцентно лояльными, публично за все благодарить и прославлять то победы сталинских соколов, то миролюбивую политику партии и правительства, то еще что-нибудь, смотря по обстоятельствам.

«Сергианство» — так называли эту политику ее противники, в основном зарубежные православные, считая ее не просто капитулянством, но прямо-таки ересью. Но в 2007 году состоялось воссоединение двух русских церквей — РПЦ и РПЦЗ, и вопрос о сути сергианской политики и ее роли в истории России был как будто сдан в архив.

Зачем заново ворошить ту давнюю историю, рискуя вызвать неудовольствие зарубежников? Ну, риск не так уж и велик: те зарубежные православные, кто слишком подозрительно относился к московской политике, и так не пошли на воссоединение. А кто пошел, те могут и не заметить очередных московских кульбитов. Они вообще много чего умудряются не замечать там, за рубежом, очарованные призраком возрождающейся великой империи, и чекистов там склонны путать с самодержцами… В конце концов воссоединение состоялось и было пышно отмечено, а если отдельные отщепенцы опять куда-то отпадут, это не повод для паники.

А вот для Москвы смысл в разговорах на эту тему виден немалый.

Страна нуждается в новой идеологии, или по крайней мере нас в этом уверяют. РПЦ может претендовать на роль поставщика такой идеологии.

Раньше тот же Щипков на том же сайте писал, например, о том, что русская интеллигенция пошла против церкви и что теперь ее уже не существует или что церковь с государством специально ссорят недоброжелатели. Чем не полигон для выработки новой «симфонической модели», как в православии принято называть сотрудничество церкви с государством?

История настоящего Сергия Страгородского трагична и страшна, и вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что думал и чувствовал он, подписывая пропагандистские заявления и переступая порог сталинского кабинета безо всяких гарантий, что вернется из него в собственный дом. И не дай нам Бог узнать это на собственном опыте.

Но публичный смысл этой канонизации, безусловно, будет в том, что Сергий Страгородский, по словам Щипкова, «оказался тем звеном, которое соединяет воедино историю церкви XX века, церкви до- и послереволюционной». Ключевое звено, главная иллюстрация к тому тезису, что в России есть две национальных святыни: национальная церковь и сильное государство, что они должны тесно меж собой сотрудничать на страх врагам, что так было, есть и будет всегда при любой власти. И этот тезис будет посильнее любых деклараций…

А товарищ Сталин, пожалуй, добавил бы: других святых у меня для вас нет.