Пенсионный советник

Найти и перепрятать

18.08.2018, 10:08

Алла Боголепова о том, как август-1998 отбросил нас в Средневековье

— Деньги у тебя есть? Это был странный вопрос для утра понедельника. — Есть немного, — осторожно ответила я. — А кто говорит?

Реклама

Это был мой приятель. Человек, явно думавший обо мне лучше, чем я заслуживала. Иначе чем объяснить его утренний звонок и совет: беги в банк, снимай все и меняй все на доллары.

--Аааа, - с облегчением выдохнула я, — не, столько у меня нет.
— Меняй сколько есть, — сказал приятель. — Завтра не будет ничего.

Я вышла на Фестивальную улицу и побежала к ближайшему обменнику. «Дефолт», «заморозка выплат по ГКО» — все эти слова мне ни о чем не говорили. Никакое ГКО мне никогда ничего не давало, пусть хоть насмерть замерзнет, думала я. Но в голосе взрослого тридцатилетнего человека звучала паника, и к этому следовало отнестись серьезно.

У отделения банка стояла очередь, а в обменнике не было никого. Я сунула тощую стопку рублей внутрь и шикарно сказала:
— Доллары на все.

Невидимый человек пошуршал моими рублями и проскрипел:
--Триста двадцать. Будете брать?
— Буду, — кивнула я, но человек вдруг бросил мои рубли обратно и куда-то убежал. Вернулся через несколько минут и сообщил:
— Долларов нет.
— Только что были, а теперь нет?
— Да. Нет.

И тогда мне стало по-настоящему страшно. Я кожей почувствовала, что надвигается что-то такое, что сомнет и меня, и мой маленький мирок, и всю мою жизнь — сомнет как фантик, погоняет по асфальту и закинет неизвестно куда. На табличке с курсом чуть пониже значка доллара стояло DEM.

— А марки есть? — спросила я.

Марки мне продали. Я принесла домой эти марки и стала думать, что делать дальше. Одни бессмысленные деньги я поменяла на другие бессмысленные деньги. И теперь, чтобы поесть в кафе, я должна идти и менять их обратно. Паника прошла, я разозлилась и стала звонить тому, кто втравил меня в этот круговорот бессмыслицы.

— Слушай, — нервно сказал виновный, — я думал, у тебя вклад в банке.
— У меня нет вклада. Теперь у меня есть дурацкие марки.
— Вот и сиди тихо. Меняй понемногу на жизнь и не трать на ерунду. Никто не знает, сколько это продлится и чем закончится.

Это был наш последний разговор. Спустя какое-то время я узнала, что тот парень потерял бизнес и уехал куда-то за Урал, не оставив обратной связи. Не хотел общаться с теми, кто знал его, когда он был при деньгах.

Я послушалась совета и стала сидеть тихо. Собственно, это было несложно: кое-какая работа, кое-какая зарплата, комната в коммуналке — на все эти могучие достижения провинциалки в столице судьба не покушалась. В моей повседневной жизни мало что поменялось: тот случай, когда церковная мышь бедна настолько, что беднее уже просто некуда.

Но вокруг что-то происходило. Стали исчезать люди — знакомые, приятели, даже друзья. Просто исчезали в одночасье, как будто их никогда и не было. Уезжали от проблем, от долгов, от внезапного стремительного безденежья.

Мои подруги, снимавшие каждая по отдельной квартире, решили съехаться в одну. Просьба одолжить немного денег до зарплаты стала звучать непристойно. А потом кто-то сожрал мой беляш.

Его сожрали 1 сентября, в День знаний. Спустя пару недель после начала того, что теперь называют финансовым кризисом 1998 года. Я до сих пор не уверена, что между кризисом и беляшом есть связь. Возможно, тот, кто его сожрал, сделал это не от безденежья, а из лени, чтобы не ходить в буфет самому. Но, как бы там ни было, я навсегда запомнила пустое щербатое блюдце, прикрытое салфеткой. Со стороны кажется, что под ней что-то есть, а на самом деле нет. Только масляный след на месте съеденного беляша. Чужого. На который раньше никто бы не позарился.

Бабушкин совет всегда иметь дома хоть небольшой запас круп и консервов вызывал у меня, двадцатилетней, глухое раздражение. Мне нравилось жить налегке, когда все имущество умещается в дорожной сумке, и дом там, где ты ее распаковываешь. Не обремененная амбициями, честолюбием и, будем откровенны, сколько-нибудь заметными мозгами, я весело околачивалась в околобогемных кругах и не заглядывала в будущее дальше чем на месяц. Иногда кто-нибудь «из взрослых» спрашивал, есть ли у меня хоть какие-то планы на жизнь. У меня не было планов. У меня был весь мир, который, как известно, не без добрых людей, и вся жизнь для того, чтобы что-нибудь придумать. Что-нибудь грандиозное, разумеется.

И вдруг этот чертов беляш. Я и сама не знаю, почему меня переклинило именно на нем. Наверное, это был первый раз, когда я четко осознала: а вот теперь тебе придется справляться самой. Спрятаться не выйдет — не за кого.

В ситуации, когда у целой страны из-под ног выбили почву, каждый будет сам за себя. Я поменяла немного марок на стремительно обесценивающиеся рубли и вложила их в макароны, кофе, шампунь и колготки.

С тех пор прошла целая жизнь. Но я по-прежнему держу дома запасы: крупы, консервы, муку, сахар. Сухое молоко, вяленые помидоры, герметично упакованные специи. Сухари. В моей маленькой кладовой всегда царит идеальный порядок. Продукты рассортированы по сроку хранения, я всегда знаю, чего у меня сколько, и когда это надо использовать, и что нужно купить взамен съеденного.

Дело не в еде как таковой.

Просто вид выстроенных ровными рядами банок с тунцом и коробок с пастой нормализует мой сердечный ритм. Успокаивает. Этой еды хватит на месяц.

Достаточно, чтобы продержаться до «следующих денег». Чтобы что-нибудь придумать. Это, конечно, плацебо в чистом виде. Почему именно месяц? Кто сказал, что за месяц можно что-то решить?

И несколько сотен долларов, которые я зачем-то купила и спрятала… не скажу, куда. Тоже привычка с тех времен, когда доллар казался панацеей от бедности. Я не езжу в Штаты, мне негде тратить эти доллары, их даже накоплениями нельзя назвать — просто несколько бумажек, которые почему-то должны быть. На всякий случай. Мало ли что.

Кризис-1998 дал мне несколько хороших привычек: всегда живи на пару уровней ниже своих реальных доходов, не заводи кредитную карту, не трать деньги на то, чтобы пустить пыль в глаза… Однажды мне сказали, что это все привычки бедного человека.

И мышление бедного человека, и я не стану богатой, пока от этих привычек не избавлюсь.

Но мне нравилось думать, что у меня европейское мышление. Свобода суждений, здоровый скептицизм, критическое восприятие, разум превыше чувств и так далее. Прагматизм в конце концов.

И знаете что? У меня действительно европейское мышление. Я мыслю, как крестьянин в средневековой Европе, привыкший жить в условиях феодальных стычек и грабежей и знающий, что вовремя припрятанный мешок кукурузы и закопанный под яблоней бочонок вина очень пригодятся после очередного набега голодных ландскнехтов. Как средневековый европейский крестьянин, в глубине души я полагаю государство и власть источником постоянных неприятностей, вечным и неизбежным злом. В хорошие времена оно тебя просто не трогает. В плохие налетает, отбирает урожай и вытаптывает поля. Как средневековый крестьянин, я уверена, что это вроде стихии: бороться бесполезно, гораздо важнее выживать и заново засевать поля после каждого очередного удара.

Не буду спорить, есть в этом какая-то животная покорность. Но есть и достоинство, потому что в конечном итоге выигрывает именно тот, у кого достает терпения и самообладания вставать после каждого падения. И тот, кто точно знает, что рассчитывать можно только на себя. Тот, у кого где-то рядом припрятан еще один беляш — на тот случай, если первый кто-нибудь сожрет.