Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

5 новых книг, о которых стоит знать

Гефтер, Сибрук, Моррис и другие: пять главных нон-фикшн книг января

Пабло Пикассо. Лежащая женщина с книгой. 1939 Wikimedia Commons
Пабло Пикассо. Лежащая женщина с книгой. 1939

Почему отчаяние делает людей свободнее, как пишутся поп-хиты, так ли далеко человек ушел от обезьяны и чем отличается грамотный читатель от профана — все это в нашем традиционном обзоре новых и самых интересных книг нон-фикшн от Алексея Цветкова.

Михаил Гефтер в разговорах с Глебом Павловским. 1917. Неостановленная революция. Европа. 2017

Михаил Гефтер в разговорах с Глебом Павловским. 1917. Неостановленная революция Европа
Михаил Гефтер в разговорах с Глебом Павловским. 1917. Неостановленная революция

Реклама

Гефтер — один из самых интересных позднесоветских историков, а Павловский — его ученик и в недавнем прошлом самый известный политтехнолог в нашей стране. Эта книга — избранные места из их бесед о главном событии нашей истории, которому в наступившем году исполнится сто лет.

Почему в России так и не возникло национального государства? Что означает для нас наследие Золотой Орды и Петровской Империи? Что могло бы получиться у декабристов, если бы они победили? У народников? У кадетов? Могли ли столыпинские реформы предотвратить революцию и если нет, то обязательно ли из этой революции следовала победа большевиков?

По Гефтеру, весь XIX век в России был подготовкой к революции. В западном мире после революции обычно следует изобретение некоей новой «нормальности», которая опирается на устойчивые институты и предсказуемое государство, играющее по правилам. В России после 1917-го ничего подобного так и не произошло, революция оказалась неостановимой, институтов не возникло, и в каком-то смысле все это продолжается до сих пор.

Главная черта человека — желание расширить границы «заданности». Но именно чувство отчаяния и невозможности ничего изменить лучше всего освобождает от холопства.

Почему совсем не в каждом поколении проявляется явный и массовый конфликт отцов и детей? Чем опасно чувствовать, что ты живешь не на улице и не в доме, а в истории человечества? Что такое «вертикальное» и «горизонтальное» рабство?

Джон Сибрук. Машина песен. Внутри фабрики хитов. Ад Маргинем Пресс

Джон Сибрук. Машина песен. Внутри фабрики хитов Ад маргинем пресс
Джон Сибрук. Машина песен. Внутри фабрики хитов

Модный американский журналист прославился в нулевых годах своим бестселлером «Nobrow» — популярным исследованием необратимого смешения элементов высокой и низкой культур в постмодернистском салате нынешних медиа.

Его новая книга — о глобальной индустрии массовых хитов. Портреты и истории продюсеров, студий и авторов песен между Стокгольмом, Лондоном и Нью-Йорком. Рианна, Бритни Спирс, новейшие звезды хип-хопа…

Почему в эпоху, когда каждый из нас, не имея ни инструментов, ни образования, может создать свой собственный хит и выложить его в сеть, все равно все самые популярные песни в мире сочиняются удивительно узким кругом профессионалов?

Как так выходит, что, услышав песню впервые, мы можем на нее и не среагировать, но на второй и третий раз она начинает нам нравиться, и вот мы уже слушаем ее весь день? И куда потом девается из хитов эта «точка блаженства»?

Девяносто процентов выручки в музыкальном бизнесе приносят десять процентов транслируемых песен.

Авторы хитов, в отличие от режиссеров кино, остаются в тени, поощряя наивную и приятную иллюзию, что певец написал свою песню сам и поет о себе. Нынешние технологии заменяют множество прежних музыкантов. Совсем недавно музыка перестала чего-то стоить потребителю в интернете, и это чуть не похоронило всю индустрию.

Что общего у фастфуда и популярной музыки? И почему абсолютное большинство из нас предпочитает слушать то же, что и остальные, притом что наш нынешний выбор музыки практически бесконечен? Кто поднял шведскую волну на такую высоту, что она накрыла мир? Что позаимствовали «Секс Пистолз» у «Абба»?

Десмонд Моррис. Голая обезьяна. КоЛибри

Десмонд Моррис. Голая обезьяна КоЛибри
Десмонд Моррис. Голая обезьяна

Эта книга, перевернувшая представления людей об их собственном поведении в конце 1960-х годов, прославила британского зоолога и психолога. В новое издание также вошли продолжения научного бестселлера — «Людской зверинец» и «Основной инстинкт».

Когда и для чего голый примат научился смеяться, краснеть, играть, разогревать пищу, приручил собаку и начал поклоняться неодушевленным предметам? Насколько связана сверхчувствительность человеческих пальцев с поисками еды в воде? И что за социальные отношения привели к поразительному облысению этого уникального примата?

Моррис рассматривает человека как особенную обезьяну, главная страсть которой — исследование окружающего ее мира.

Нам стоит принять, а не игнорировать свою природу и эволюционный опыт, поняв, как самые сложные, культурные и «чисто человеческие» устремления выводятся из элементарных моделей поведения, свойственных большинству обезьян. Разные типы лидерства, успеха, контакта, защиты и привлечения внимания унаследованы нами из доисторического прошлого.

Даже в критике зоопарков Моррис видит неосознанное желание людей изменить собственную жизнь в современных городах.

Как связаны стремление к созданию устойчивых пар, рост объема мозга и феноменально долгое детство? Как менялся рацион наших предков, прежде чем они стали похожими на нас? Почему наша культура пронизана зрительским интересом к чужому сексу и как это стабилизирует долговременные пары?

Пьер Бурдье. О государстве. Издательский дом «Дело»

Пьер Бурдье. О государстве Издательский дом Дело
Пьер Бурдье. О государстве

Прочитанные в «Коллеж де Франс» лекции самого известного из французских социологов XX века.

Государство — это «центральный банк символического капитала», т.е. источник почета, должностей и привилегий. Машина проведения границ внутри общества. Оно создает нацию на юридически регулируемой территории, и особая роль в этом акте творения у армии и системы образования. Для Бурдье и обожествление, и демонизация государства — это упрощения, которые мешают историческому пониманию. На примере своих исследований рынка недвижимости он показывает, как одни министерства могут занимать либеральную, а другие — этатистскую позиции, оставаясь частями единого аппарата управления.

Какая процедура позволяет выдавать частный интерес за общий, спрятавшись за государственную декорацию официальной власти?

Принадлежит ли государству национальный язык? Как и почему происходит переход от династического понимания власти к «бюрократическому полю»? Что думали об этом Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм, Марк Блок и другие основатели новых наук об обществе?

Вновь и вновь проводя границу между приватным и публичным, государство создает гражданина и становится для своих граждан предметом коллективной веры в «общий интерес», выстраивает общий универсальный календарь и модель прошлого. В современном понимании оно появляется в Европе не раньше XVII века и старается опираться на «легитимность», которая в разных теориях власти понимается совсем не схожим образом.

Чем принципиально отличаются фигуры пророка и поэта от роли государственного деятеля? Как возникают и конкурируют разные типы лояльности (военная, договорная, экономическая) к власти? Какая церемония позволяет достичь «незаинтересованности» чиновника и насколько вообще возможно незаинтересованное исследование вопроса о государстве? Если государство — это компромисс, то между кем и на каких именно условиях?

Борис Парамонов. Иван Толстой. Бедлам как Вифлеем. Издательский дом «Дело»

Борис Парамонов. Иван Толстой. Бедлам как Вифлеем Издательский дом Дело
Борис Парамонов. Иван Толстой. Бедлам как Вифлеем

Философ и филолог ведут диалоги о русской литературе в амплитуде от Платонова до Набокова и от Горького до Бродского, пересыпая свою увлекательную речь уютными словечками вроде «прикровенный» и «эссейчик».

Получились восемнадцать живых портретов, проявляя которые собеседники вежливо спорят, много цитируют, вспоминают анекдоты, казусы и диковины.

Откуда советские люди узнавали о Набокове и почему Солженицын выдвинул именно его на Нобелевскую премию? За что Александр Блок ненавидел «цивилизацию» и чем надеялся ее заменить? Что роднит стихи Цветаевой и философию Канта? Почему Андрей Белый не считал себя поэтом? Как в поэзии Серебряного века совмещались ницшеанский культ сверхчеловека и народолюбие? Что думал Хемингуэй об Эренбурге?

Сквозной мотив книги — хорошая литература делает все, чтобы ее перепутали с жизнью, но тот, кто попадет в эту ловушку, ничего не поймет ни в литературе, ни в жизни.

Этот фокус и есть тест, отличающий грамотного читателя от профана.

Редкий пример того, как можно, смакуя и наслаждаясь, читать одну из самых великих литератур мира и как о ней можно говорить на ее же точном и живописном языке.