Редко какая тема вызывает большее раздражение у читателей, чем вынос журналистами на широкую аудиторию внутрицеховых проблем. Но, упреждая строки из старой песни «Какое мне дело до всех до вас…», хочу заметить, что случай с публикацией «Медузы» (юрлицо Medusa Project SIA признано в России иностранным агентом и нежелательной организацией), на мой взгляд, выходит за рамки обычных медиаскандалов, так как хорошо иллюстрирует суть глубинных процессов, происходящих в российских СМИ.
Показателен даже не столько сам скандал, сколько реакция на него в медиасообществе. Напомню, что шум поднялся из-за происхождения этой самой аудиозаписи. В самом начале разговора с редакцией Игорь Тросников прямым текстом попросил: «Мне бы не хотелось, чтобы все, что мы здесь обсуждаем, выходило за пределы этого помещения и размещалось в социальных сетях». Тем не менее кто-то из участников разговора сделал аудиозапись, а «Медуза» опубликовала ее расшифровку.
Дальше журналистское сообщество разделилось примерно надвое. Опуская море разливанное ненормативной лексики и выяснений, кто больше пострадал на колчаковских фронтах, в сухом остатке получаем примерно следующее. Одни, точку зрения которых наиболее ярко выразил Саша Черных из «Коммерсанта», напоминали, что подобная аудиозапись и публикация расшифровки — грубейшее попрание общепринятых норм профессиональной этики, и тревожились о возможных последствиях. Суть позиции их оппонентов сводилась к тезису «на войне как на войне, разоблачать врагов надо всеми возможными способами».
На мой взгляд, конфликт возник исключительно из-за несогласованности терминологии, когда под одними и теми же словами конфликтующие стороны понимают разные вещи, иногда — прямо противоречащие друг другу. Поэтому я бы хотел перевести дискуссию из плоскости выяснения особенностей сиюминутной политической ситуации в стране в сторону несколько более древних вещей, а именно — особенностей профессиональной этики.
Да, действительно, общепринятые принципы работы журналиста толкуют ситуацию однозначно. После того как прозвучат знакомые до боли слова «я тебе расскажу, но не под запись», у журналиста два пути. Ты либо отказываешься и настаиваешь на официальном комментарии с фамилией и должностью, либо соглашаешься и используешь полученную информацию по своему разумению, но таким образом, чтобы не засветить источник и не подставить информатора. Но в любом случае принцип простой — если ты предварительно не выразил своего несогласия, ты не имеешь права засвечивать информацию, поданную с оговоркой off the record.
Происхождение этой нормы — не бином Ньютона. Свой кодекс поведения есть во всех профессиональных сообществах, включая полицейских и преступников, и именно его первым делом вбивают в голову каждого новичка. Кодекс этот, как правило, неофициальный, но при этом свято соблюдаемый всеми членами профессионального сообщества.
В основе каждой этической системы лежат сугубо прагматичные, я бы даже сказал, шкурные интересы. Нормы морали должны облегчать людям жизнь, делать ее предсказуемой и безопасной — и это их единственное назначение.
Профессиональная этика, соответственно, создается опытным путем вследствие ошибок трудных для того, чтобы облегчить жизнь членам цеха в процессе исполнения профессиональных обязанностей и способствовать снижению профессиональных рисков.
Поясню на примере. Согласно профессиональным нормам, журналист обязан разводить работу и убеждения. Грубо говоря, есть принцип: если ты по зову убеждений пошел на митинг оппозиции и толпу начали винтить — нельзя прикрываться «корочками». Ты или протестуешь, или работаешь.
А если ты сначала кричишь «Долой!», а потом размахиваешь удостоверением, то вскоре нервные люди с палками начнут месить всех, не разбирая агнцев и козлищ.
И по мыслящей голове получит твой коллега, оказавшийся здесь не убеждений ради, а волей пославшего его редактора. Голый прагматизм, и ничего кроме шкурных профессиональных интересов.
То же самое и с заповедями «не под запись» и «не подставь». Работник СМИ отличается от обычного человека только одним — он умеет две вещи. Он умеет добывать интересную информацию и умеет ее готовить. И если со вторым обычно все более-менее в порядке, умение писать интересно — вопрос профпригодности, то с первым — постоянные проблемы. Особенно сейчас, когда в профессии кризис, уровень профессионализма падает, а журналистов, умеющих добывать информацию, с каждым годом все меньше.
И, кстати, ситуация была воспринята сообществом столь болезненно еще и потому, что РБК оставался одним из последних оплотов профессионализма, люди там не пресс-релизы рерайтили, а фактуру рыли. А это самое сложное в работе журналиста — добыть эксклюзивную информацию, поэтому каждый источник — на вес золота. Его надо ценить, любить и обихаживать.
Само слово «источник» как бы намекает, что нарушение норм общения с ним — это как, извините, помочиться в колодец, куда завтра и ты, и коллеги за водой придут.
Повторюсь: все профессиональные нормы исключительно логичны, выработаны не с кондачка, а вследствие долгих лет исполнения обязанностей твоими предшественниками и по определению несут несомненное благо представителям профессии. Возникает закономерный вопрос: почему тогда в случае с «Медузой» столько журналистов встали на защиту несомненного нарушения принципов профессиональной этики?
У меня ответ один: скорее всего, они просто больше не принадлежат к журналистскому сообществу. А принадлежат к другому, у членов которого иные потребности, иные профессиональные риски и, естественно, другой профессиональный кодекс.
Сейчас в СМИ работают представители двух профессий — журналисты и пропагандисты. Это разделение не имеет отношения к политическим взглядам или идеологическим воззрениям — и в лоялистских, и в оппозиционных изданиях есть и те и другие, и там и там хватает и ярких публицистов, и высокопрофессиональных «полевиков».
У пропагандиста же доминирующим является второе профессиональное умение — способность писать ярко, будить у читателя эмоции, ну и вообще, «говорить красиво». Поиск фактуры ему не то чтобы претит — скорее просто не нужен, ведь для написания агитационных колонок вполне достаточно кипящего возмущенного разума и огня в большевистской груди. В силу того, что первые — рабы разума, а вторые — эмоций, отвергнутая стихия частенько мстит. К примеру, процесс жжения читательских сердец глаголом оказывается настолько захватывающим, что пропагандисты, даже имеющие в пассиве профессиональные навыки журналистской работы, все чаще увлекаются и забывают даже об элементарнейшем фактчекинге. И допускают настолько дикие ляпы, что восторженные вопли в противоборствующем лагере не смолкают несколько недель, а то и лет.
Именно в непонимании того, что в дебатах столкнулись представители двух разных профессий, и лежит корень конфликта.
Журналисты — и там и там — кровно заинтересованы в том, чтобы журналистский этический кодекс оставался незыблемым — им и дальше «в поле» работать. Пропагандистам же любые запреты, препятствующие вплетению нужного лыка в строку, — изрядная помеха в осуществлении функциональных обязанностей. Поэтому, по большому счету, в конфликте нет никакого политического измерения, речь идет исключительно о том, чей профессиональный кодекс будет доминировать в российских СМИ.
Но нельзя не отметить и еще один нюанс — столкновение произошло на «журналистской» половине поля. Способы и методы добычи информации — это исключительно их епархия, поэтому высокодецибельная активность пропагандистов в развернувшихся дебатах представляется несколько неуместной. Безусловно, пропагандист — более перспективная и востребованная сегодня профессия, скорее всего именно этот железный конь идет на смену укатанной крутыми горками журналистской лошадке, поэтому пенять людям за переквалификацию глупо и бессмысленно.
Но и возвращаться в свой бывший монастырь, потрясая новым уставом, как-то странно.