Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

«Для массовых репрессий нет ни механизмов, ни ресурсов, ни желания»

Прогноз на 2016 год от экспертов. Часть первая

Полина Рыжова, Виктория Волошина 19.12.2015, 19:48
Wikimedia Commons

Будут ли в новом году нарастать социальные протесты, какие формы они могут принять и как их будет разруливать власть, почему «пришли» за губернатором Сахалина и с каких регионов может начаться трансформация экономической и политической систем страны, обсуждают политологи Георгий Бовт и Екатерина Шульман, специалист по регионам Наталья Зубаревич и журналист-международник Александр Баунов.

«У нас протест одновременно челобитная»

— Страна заканчивает год громкой и, кажется, довольно неожиданной для власти историей про дальнобойщиков и систему «Платон». Креативный класс митинговал, учителя и врачи митинговали, теперь на дороги вышли дальнобойщики. Кто выйдет завтра? Какими могут быть точки напряжения в 2016 году? Или этот протест всего лишь случайность и он ни во что не разовьется?

Наталья Зубаревич (эксперт по регионам, профессор МГУ, директор региональной программы Независимого института социальной политики): Протест, конечно, не случаен. Дальнобойщики — во-первых, люди самозанятые, они не члены трудового коллектива, где старший начальник объясняет, как себя вести. Во-вторых, на их доходы и так очень жестко влияет кризис, а тут еще дополнительное налогообложение. В-третьих, у этих людей практически нет альтернативной занятости, многие пришли на эту работу, особенно в южных регионах, от безысходности. И, наконец, у всех водителей есть рации, что позволяет им горизонтально коммуницировать.

— Тогда почему им не идут навстречу? Этот протест не пугает власть?

Георгий Бовт (политолог, журналист): Почему же, им идут навстречу. Штрафы снизили — причем легко, сразу в 90 раз. Может, еще какие-то поблажки будут. Фактически сегодня благодаря сниженным штрафам создается реальная альтернатива: ты можешь не платить за дорогу, а заплатить штраф в пять тысяч — и ехать. Тоже побор, но разовый. Какое-то время многие так и будут делать. А потом и к «Платону» привыкнут. То есть власть, в принципе, разруливает эту ситуацию довольно грамотно.

Наталья Зубаревич и Георгий Бовт
Наталья Зубаревич и Георгий Бовт

Александр Баунов (журналист-международник, публицист, главный редактор Carnegie.ru): По моим представлениям, власть выступает как дипломат не только вне собственных границ, но и внутри. И в любом нововведении, включая «Платон», закладывает возможность отступления. Учитывая, что у нас протест в общем всегда устроен таким образом, что он одновременно и челобитная, так и наши дальнобойщики вышли и сказали: мы простые русские мужики, у нас с властью общие ценности, нам не нравится тот, кто не нравится вам, мы любим примерно то же, что любите вы. Почему же вы так с нами?

Екатерина Шульман (политолог, доцент Института общественных наук РАНХиГС): Общий грех аналитиков представлять власть умнее, чем она есть.

Я думаю, что легкость снижения штрафов почти в сто раз говорит, во-первых, о том, что цифра бралась с потолка. По принципу: сколько готовы заплатить, столько и возьмем.

Не будут готовы — мы и в сто раз меньше возьмем. Второй момент в этой легкости отступления говорит о том, что наработана методика разруливания такого рода точечных кейсовых протестов, которые формируются вокруг отдельных несчастий.

Екатерина Шульман и Александр Баунов
Екатерина Шульман и Александр Баунов

«Власть будет спускать проблемы вниз и вбок»

— Как вы думаете, где еще могут возникнуть такие протесты в ближайшем будущем?

Е.Ш.: Сюжет с дальнобойщиками стал первым признаком того, что будет, как я думаю, темой 2016 года. Уходящий год, несмотря на обилие всяких увлекательных внутри- и внешнеполитических новостей, был с точки зрения тенденций годом, в котором ничего особенного не произошло. Его основным сюжетом было вползание в кризис и привыкание к новым экономическим условиям: сокращение ресурсной базы, снижение доходов бюджета, снижение возможностей власти по покупке лояльности как элит, так и граждан, — вот сюжет 15-го года. Пока политических последствий этой экономической тенденции еще не случилось.

Протест дальнобойщиков — лишь заявка на то, что в 16-м году это будет основным сюжетом.

Денег стало меньше. Люди это осознали. Как говорит наука, знаменитый лаг между ухудшением экономической ситуации и политическими последствиями составляет от 9 до 12 месяцев. Естественно, этот срок условный. Но понятно, что должен быть какой-то зазор. Вот этим зазором и был 15-й год. Последствия — это 16-й год.

— И как эти последствия будут выглядеть?

Е.Ш.: Будет ряд точечных протестов, похожих на протест дальнобойщиков, по разным-разным поводам, не связанным между собой. В каждом из случаев власть будет действовать так, как привыкла. Кого-то подкупать, кого-то репрессировать, выхватывать активистов, их точечно изолировать. Идти навстречу там, где получается идти навстречу. Но по большей части спускать проблему вниз или вбок — на ведомственный либо региональный уровень.

Наталья Зубаревич перечислила отличительные качества дальнобойщиков как протестной группы. Это привычка к кооперации, связь между собой, причем связь по рации, независимая от сотовой связи и интернета, и самозанятость. Еще одно их важное свойство — они в состоянии протестовать очень доходчивым для власти и общества методом, а именно перекрытием федеральных трасс. Еще со времен протестов против монетизации льгот мы знаем, как это хорошо действует.

В следующем году, повторюсь, таких случаев будет больше. И каждый раз будет попытка спустить решение проблемы на низовой уровень. На уровень губернаторов, местных силовиков. К чему это приведет? Каждый регион будет действовать кто во что горазд — где какие сложились нравы. Поэтому в одних местах возможна неадекватная репрессивность, потому что губернатор там привык действовать жестко. А в других — такие же неадекватные уступки, потому что губернатор там может испугаться или у него нет федеральной «крыши». Вот такая будет политика — «кто в лес, кто по дрова».

«Репрессии будут — но не такие, как в 37-м году, и не такие, как в 39-м»

— Хорошо. Будут стараться спускать протесты на отраслевой и региональный уровень. Но ведь и там все меньше ресурсов на разруливание: ни денег, ни особых полномочий. Кого-то придется, видимо, и на съедение отдать. Ждать ли нам каких-то новых разоблачений, которые уже начались в 2015-м, новых коррупционных дел, знаковых кадровых отставок?

Е.Ш.:Напряжение в элитах будет расти — по той же самой причине снижения ресурсной базы. По причине невозможности продолжать вести тот образ жизни, к которому привыкли за последние десять лет. И одновременно невозможности приспособиться к новым условиям.

Еще один сюжет 15-го года, который будет продолжен и усилен в 16-м, — это то, что можно назвать внутриэлитными репрессиями, а можно — борьбой с коррупцией. Этого добра будет больше. Потому что это наш способ политической конкуренции. Вместо политической конкуренции, которая бывает в открытых системах, у нас имеется межведомственная и внутриведомственная конкуренция, в основном ведомая способами заведения уголовных дел или угрозы заведения такого рода дел.

Г.Б.: Репрессии будут — но не такие, как в 37-м году, и не такие, как в 39-м. Вот, например, Якунин больше не возглавляет РЖД — но он на свободе, у него ничего не отняли.

Опасно обижать до конца, потому что это подрывает контракт. Чуть не посадили Евтушенко — и это было бы колоссальной ошибкой. Ее вовремя исправили.

Е.Ш.: Посадили двух губернаторов, бывшего начальника ФСИН. Но согласна, что времена наши вегетарианские в том смысле, что для массовых репрессий нет ни механизмов, ни ресурсов, ни, главное, желания. Говоря упрощенно, есть правящая бюрократия, которая хочет продолжать быть властвующей и потреблять. Потреблять становится нечего — она начинает кушать друг друга. Начинаются репрессии — выведение из состава, понижение в должности, лишение должности и так далее. Но случаются и более плохие вещи, есть и реальные посадки. И нет причин полагать, что в 16-м году почему-то вдруг это все прекратится.

А.Б.: Если посмотреть, как начинались всякие «весны» и прочие арабские и неарабские революции, то довольно часто они начинались именно с того, что власть не хотела мараться репрессиями и говорила: ну, вы там разберитесь на месте в вашей там Бенгази. А на месте тоже есть конкуренция. И

местное начальство должно показать, что оно контролирует ситуацию, чтобы не впасть в немилость. А потому зачастую ведет себя жестче, чем могло бы.

Условно говоря, на какое-нибудь граффити отвечает разгонами, арестами, на демонстрацию по поводу арестов отвечает расстрелами и так далее. Другое дело, что у нас, скорее всего, так не произойдет. Но, вообще говоря, сам механизм «разберитесь на местах», чтобы мы тут наверху не замарались, он сплошь и рядом по миру приводил к тому, что протесты с мест поднимались именно на общенациональный уровень.

«Это в молодости люди бунтуют. А сорокалетние тихо ворчат»

Н.З.: Не наш случай. Да, конечно, губернаторы разные, но всем дан сигнал, который они очень хорошо усвоили. Его не стоит недооценивать. Если где-то что-то будет происходить не так, под раздачу идет уже не мэр, а губернатор. Так что тревожность у них сейчас очень повышена. И им придется ходить буквально по канату. Раньше можно было ничего не делать. Сейчас этот номер не проходит.

К тому же проблема нашей страны в том, что она горизонтально очень разорвана. И

то, что происходит на Кузбассе или, допустим, в Приморском крае, никак не соотносится с тем, как живут люди на юге или в центре.

Единственное место, откуда хоть что-то общенациональное транслируется, — это Москва. Горизонталей нет. Ну а разобраться с автономными проявлениями, уверяю вас, федеральная власть в состоянии. Потому что, согласитесь, отнюдь не губернаторы дают команду, как себя вести полиции, ФСБ, прокуратуре. Это все вертикальные структуры. Именно они — ведущие акторы в тех ситуациях, которые могут возникнуть. Дело губернатора — наладить какие-то переговорные процессы, если возник конфликт. Скажем, договориться с бизнесом, что делать с заводом, который уже генерит сплошные убытки. Организовать «липовых» делегатов от общественности. Все это прекрасно отработано. И я не понимаю, откуда такое ожидание резко возрастающих рисков.

— Потому что денег в стране стало меньше. Эти отработанные методы были хороши, когда из центра всегда могли залить деньгами любую проблему.

Н.З.: Давайте я вам цифры назову. Чтобы ввести режим, который мы называем «общественные работы», сработавший в кризис 2009 года (завод стоит, но ты красишь забор на заводе или в парке мусор собираешь), нужно дополнительно 50 млрд рублей. Это копейки в рамках бюджета. И люди согласятся на эти несчастные пять тысяч в месяц, потому что это лучше, чем ничего. Чтобы доплатить пособие по безработице, нужно около 45 млрд рублей. Поэтому для снижения того, что мы называем индустриальным протестом, денег хватит всегда.

К тому же, что делает наше население? Доходы упали на минус 5%, а потребление, розничная торговля — на минус 10%. Народ с запасом адаптировался к тому, что жить стало хуже, отладил новую модель потребления, и вот в этом капсулированном состоянии и промышленность, и люди в общем-то могут жить дальше.

Человек, который на кухне матерится, что у него опять отняли надбавку к зарплате, — он недовольный. Но он протестовать не пойдет.

— Так только у нас в стране происходит, только наши люди такие терпеливые?

Г.Б.: В России сейчас средний возраст населения около 40 лет. Во всех странах «арабской весны» он — около 20. Вот вам и ответ. В молодости люди бунтуют. А сорокалетние сидят себе тихо, ворчат на лавочках. И пиво пьют.

Е.Ш.: Как-то рано вы сорокалетних на лавочку усадили… Скорее демографический фактор будет влиять на формы протеста. Они будут не насильственными, а легалистскими. То, что мы видели, например, в конце 2011-го — начале 2012-го года. Протест против нарушения закона. То есть не хлеб съедим, а булочные сожжем, не раздайте нам всем по 100 рублей, не президента долой, а соблюдайте нашу Конституцию.

— Извините, но сегодня даже за вполне законный одиночный пикет уже в тюрьму сажают.

Е.Ш.: Думаю, мы увидим оживление тех форм, которые сегодня кажутся нам имитационными и формальными. Поскольку люди 40+ не хотят быть революционерами, но при этом хотят более осмысленной государственной политики и учета своих интересов, они будут пытаться пользоваться теми немногочисленными легальными инструментами, которые у них есть. Вроде наблюдения на выборах, участия в каких-то публичных слушаниях, которые сегодня кажутся абсолютной формальностью…

Г.Б.: Постойте, их сейчас тоже отменяют, потому что неожиданно они перестали быть формальностью…

Е.Ш.: Именно.

Даже когда люди приходят в какую-то «потемкинскую деревню», которая была устроена властью как демократический фасад, — эта деревня оживает.

После этого ее приходится запрещать и строить следующую «потемкинскую деревню» — еще более имитационную, чем предыдущая. Но и туда тоже приходят люди, потому что им нужен хоть какой-то инструментарий. Я думаю, что идея: давайте ни в чем не участвовать, потому что это все фи, бяка, грязные игры, разводки и что-то там еще, — может потерять актуальность и смениться какой-то другой тенденцией.

«В 2016-м может прилететь и за нынешнее, и за прошлое»

— Могут ли относительно успешные регионы стать новыми точками роста?

Н.З.: Давайте для начала их назовем, чтобы все было понятно. Если брать доходы бюджета, у нас всего семь богатых регионов на всю страну. Это Москва — раз. Лет шесть-семь назад подтянувшийся к ней Санкт-Петербург — два. Остальные пять называются нефтегаз: Ямало-Ненецкий, Ханты-Мансийский, Тюменская область, Ненецкий автономный округ. И «царь» последних двух лет — Сахалин. То, как сейчас живет Сахалин в расчете на душу населения, не живет никто.

Е.Ш.: Так вот почему именно за их губернатором пришли неожиданно…

Н.З.: Доходы бюджета Сахалина за девять месяцев этого года — 200 млрд на 500 тысяч населения. И сейчас там «правильный» человек сидит, который из бюджета Сахалина финансирует все федеральные программы на территории Курильских островов и всячески помогает Дальневосточному федеральному округу. А до этого сидел «неправильный», который делиться не хотел… Но представить себе Сахалин драйвером российского развития и модернизации я не могу даже под очень сильным наркозом.

— С учетом падения нефтяных цен драйверов получается два: Москва и Питер.

Н.З.: У Москвы доходы росли очень умеренно последние годы. Москва феерически рубит социальные расходы (я буду говорить об этом на всех углах) и вкладывает деньги в инфраструктуру.

Но мне кажется, власти немного ошиблись в пропорциях. Потому что явного улучшения для бесчисленного стада автомобилистов не заметно, а ухудшение в сфере здравоохранения и образования видят все.

Но даже в этом феноменальном городе, концентрирующем бóльшую часть энергетики страны, «съели» и объединение школ под лозунгом «не должно быть элитных учебных заведений» (при том что вопрос не в элитности, а в качестве). «Съели» и кампанию сокращения учреждений здравоохранения, которую все регионы растянули на пять лет, а Москва ударными темпами сделала за год. И это означает для меня большое разочарование в социальном капитале москвичей, которые не возмутились, когда, на мой взгляд, затрагивались их сущностные проблемы.

Е.Ш.: Эти реформы происходили тогда, когда людей еще не ударило снижением уровня жизни. Когда протестного потенциала еще не наросло. А в 16-м году может прилететь и за нынешнее, и за прошлое.

Г.Б.: Сомневаюсь. Люди не могут договориться между собой, даже когда к ним во двор приходят и ставят шлагбаум, чтобы они там не парковали машины. Даже в этом случае они не способны с соседями договориться о том, чтобы организовать хоть какой-то отпор.

А.Б.: Я свидетельствую об обратном. Люди немедленно договорились о том, чтобы целые кварталы огородить шлагбаумами, тут же создали потребкооперативные товарищества, тут же обратились куда надо, тут же нашлись дворовые лидеры, тут же все это заработало в течение месяца — у меня лично в квартале на Новослободской.

Н.З.: Давайте я вас помирю. Первое суждение, что исходно социальный капитал очень низкий. Второе суждение — что он может расти, и он растет. Так это ж прекрасно.

Е.Ш.: Это как раз то, что я называю легалистским протестом. Любое совместное действие — на самом деле политическое, даже если люди не воспринимают это как политику.

Н.З.: В любом случае, раньше или позже, первой начнут трансформироваться Москва с Петербургом. Под прессом медленнее. При смягчении пресса быстрее. Следующий уровень — города-миллионники. Там меньше ресурсов — и человеческого капитала, и финансовых возможностей, но процесс и там пойдет: тем быстрее, чем быстрее он начнется в столицах. Третий сюжет — индустриальные города, там совершенно другая схема.

Пока заводы худо-бедно работают, пока зарплата маленькая, но есть — все будет тихо.

И, кстати, не надо пугать людей, как это модно сегодня среди оппозиции, высокой безработицей. Потому что в России сложился невероятный консенсус (такого нет ни в одной стране мира) власти, бизнеса и населения. Все эти три главных актора готовы играть в одну игру, которая называется «неполная занятость». Что очень демпфирует риски кризисного периода. Власть счастлива — протестов нет. Бизнесу без разницы, каким образом срезать издержки: либо увольнять, либо снижать зарплату. Население не возмущается: я же типа работаю, еще потерплю. И этот консенсус — серьезный запас прочности системы.

Где то самое «дно» российской экономики, оттолкнувшись от которого, страна начнет всплывать, почему ни большой войны, ни серьезных потрясений в стране не будет и какие сюрпризы могут ожидать нас на парламентских выборах 2016 года, читайте в понедельник — во второй и заключительной части нашей дискуссии.